Он ничего не понимал. Растерянно смотрел перед собой и ничего не понимал.

— Бежим отсюда! Держись за меня!

Я схватила его за руку и побежала, как никогда в жизни не бегала, подальше от этого мертвого хутора, а главное, подальше от того, что я видела уголком глаза… а может, у меня открылся глаз на спине. Нет… скорее всего, я видела все происходящее глазами водяного, через его сознание, точно он специально подключил меня к себе, чтобы я могла засвидетельствовать, что все так и было. Как они плеснули на него бензин, как он загорелся, как затрясся погреб, когда он, уже весь объятый пламенем, могучим движением дотянулся до Герарда, вырвал из его рук механический убойный пистолет, каким пользуются на скотобойнях, схватил за рукав и увлек за собой в люк. Я видела, как он изо всех сил ударил плавником в потолок землянки, как начали сыпаться камни, как погреб обвалился под собственной тяжестью, будто произошло маленькое землетрясение, и я услышала предсмертный, полный ужаса истошный крик Герарда, который тут же смолк, будто выдернули вилку из розетки.

А мы с братом бежали к морю.

Через пять месяцев я получила письмо от Роберта, первую весточку с тех пор, как нас разлучили перед самым Рождеством. Его направили в семью в Сконе. Приемные родители — учителя, у них двое своих детей. Они хорошо к нему относятся, хотя и холодновато, писал он. Он у них не первый приемный ребенок. До него была девочка из Норрланда, а до девочки — мальчик-инвалид из большой семьи, которая не могла обеспечить ему надлежащий уход. Профессионалы, подумала я. Усыновляют детей ради денег.

Брат писал, что у них большой дом и две машины. Скорее всего, нахватали кредитов и не могут покрыть их из зарплаты, вот и берут проблемных детей на воспитание. Как бы там ни было, большого прогресса я не заметила. Почерк жуткий, и масса грамматических ошибок. Даже мое имя умудрился переврать. Нела, писал он, вместо Нелла.

Письмо было на шести страницах, и я разбиралась в нем не меньше часа. Это у него от отца — тот тоже писал с трудом, будто сражаясь с каждой буквой.

Но в общем все ничего, писал Роберт. Им в основном занимается отец семейства. Он увлекается стрельбой из пневматического оружия и берет Роберта с собой в тир. Оказывается, Роберт, несмотря на очки, хорошо стреляет, и теперь он регулярно ходит в этот клуб со сводным братом, Эриком. Я прочитала «сводный брат», и мне показалось, что это словосочетание отдалило брата от меня еще больше.

Эрик — ровесник Роберта. Эрик очень избалован, ему покупают фирменную одежду, которая потом достается братику — он меньше ростом. Есть и старшая сестра, Элинор, учится на первом курсе гимназии и занимается конным спортом… Поначалу она вообще не обращала на Роберта внимания, считала, должно быть, что его скоро кем-нибудь заменят, поэтому не стоит тратить на него силы. Но со временем стало лучше.

Он очень скучал по мне в первые месяцы. А особенно на Рождество. Наши-то рождественские застолья в Скугсторпе обычно заканчивались пьянкой, но сидеть одному посреди чужого счастья и смотреть, как другие обмениваются рождественскими подарками, еще хуже. Ему, правда, подарили замечательный модельный набор — истребитель «Мираж». И еще сорочку «Лакост» — Эрик ее не носил, ему купили сорочку еще давно, а теперь оказалось, что он из нее вырос.

Но постепенно братик привык. С каждой неделей становилось легче — и в школе, и дома. У него своя комната, где он повесил подаренные мной когда-то постеры Майкла Джексона. Комната намного больше, чем была у него в Скугсторпе, с отдельным входом и даже со своим туалетом.

Труднее всего с приемной матерью. Она не то чтобы плохо к нему относится, но ей как-то все равно. И всегда принимает сторону родных детей, если возникает ссора, а их в первое время было немало. Приемный брат считал, что это несправедливо: у Роберта собственный туалет, а у него нет. То начинался спор, кому первому идти в душ, то не поделят ветчину или сыр за завтраком. Сводная сестра Элинор говорит, что он слишком много ест, и мать ей поддакивает. Но это неважно, он ее понимает. Я же сам, писал Роберт, всегда буду за тебя, даже если ты и не права.

Я стояла у окна своей комнаты в таунхаусе в Буросе, читала письмо от брата и никак не могла поверить, что прошло всего пять месяцев. Время тянулось, как в пожизненном заключении. И я не имела ни малейшего представления, когда же я увижу его снова — через месяцы… а скорее всего, годы.

В школе его определили во вспомогательный класс. Некоторых учеников он побаивался, особенно одного здоровенного парня по кличке Шланг. У этого Шланга ни с того ни с сего возникали припадки ярости, и он бросался на одноклассников, в том числе и на Роберта. Другие, слава богу, не обращают на него внимания. Но, может быть, к нему относятся хуже, чем ему кажется, потому что он не все понимает. Сконский диалект очень сильно отличается от нашего. Это как отдельный язык.

Но самое главное — приемные родители купили ему в Дании новые очки, очень модные, бифокальные, и для дали и для близи одновременно. В Дании все дешевле, пояснил Роберт, в том числе и очки. Они ездят в Эльсинор за покупками раз в неделю и иногда берут его с собой. Так что он все равно побывал за границей, и та несостоявшаяся поездка в Копенгаген в шестом классе его уже не бередит.

Я читала письмо и представляла брата среди всех этих чужих людей, в унаследованной сорочке «Лакост» и новых очках. Я знала, как много значат для него все эти мелочи, но он не понимал, что это цена нашей разлуки.