Люди приходили в самой разной одежде: раздетые подростки в шлепанцах и плавках, пожилые пары в костюмах и цветастых платьях, мужчины и женщины в повседневных летних нарядах. Число гостей, отдыхающих в Реате, казалось невообразимым. Собранные в одном месте, они могли бы сойти за жителей маленького городка. Собравшаяся толпа отличалась тем же разнообразием и единством, что и настоящее сообщество живущих вместе людей.

Многие из гостей принесли с собой Библии. Лоуэлла это удивило — такое не укладывалось в голове. Опросы показывали, что американцы были довольно набожными людьми, но Турман прожил всю жизнь в Калифорнии, и никто из его друзей не ходил в церковь: воскресенье у всех у них ничем не отличалось от прочих дней. Он привык считать светским едва ли не все американское общество, и происходящее явно не соответствовало действительности. А при условии, что Лоуэлл не стал бы с утра пораньше тащить сюда семью, если бы не его любопытство, он самому себе казался странным среди всех этих людей, которые брали Библию в отпуск.

Библия.

Турман насторожился. Он не припоминал, чтобы у них в номере была Библия, хотя был уверен, что осмотрел каждый шкаф и ящичек в обеих комнатах. Это и настораживало. Он впервые оказался в отеле без Библии в номере. Не важно, намеренно это случилось или случайно, но ему стало не по себе.

Они с Рейчел и детьми заняли места в центре зала. Достаточно близко, чтобы хорошо было видно, и достаточно далеко, чтобы улизнуть, если возникнет необходимость.

Солнце поднялось к вершинам предгорий, из-за одного из пиков показался его белый полумесяц. Небо озарилось, и тени, точно персты, вытянулись в сторону Реаты.

Из-за каменной глыбы показался священник и выступил вперед.

На нем не было ничего, кроме стрингов и лосиной маски.

Со стороны набожных зрителей послышались возмущенные вздохи, и люди тут же потянулись к выходу. Пожилая пара в переднем ряду встала с оскорбленным видом, захлопнув Библии и с изумлением выразив возмущение. Справа приятная на вид семья устремилась прочь из амфитеатра, словно их преследовали демоны, — и если задуматься, Лоуэлл и сам готов был поверить в это.

— Друзья, единоверцы, сородичи! — произнес нараспев священник.

Хотя голос его приглушала лосиная маска, его было слышно по всему амфитеатру:

— Давайте же склоним головы и помолимся. О, всемогущий Пан!..

— Простите, простите…

Перед Турманами прошла женщина с дочерью. Она прикрыла девочке глаза, чтобы та не смотрела на сцену, и они спешно двинулись к выходу.

Священник выпятил перед зрителями черный, едва прикрытый пах.

— …не взыщи с нас за выходки наши и прости насмешки наши, как мы простили твои. Введи нас, просим тебя, в искушение…

— Пропустите! — сердито потребовал толстый мужчина, проталкиваясь к боковому проходу.

Лоуэлл не двигался с места. Ему хотелось досмотреть все до конца. У них в семье не соблюдались религиозные традиции, и он не думал, что им покажут нечто такое, что могло бы безвозвратно травмировать детей. Кроме того, ему было интересно, чем все это закончится. Скорее всего, отвратное зрелище распугает всех через минуту-другую, но мужчине хотелось узнать, все ли этот «священник» продумал, чтобы провести службу целиком.

Хотя Турман чувствовал, что что-то в его поведении было не так. Он хоть и считал себя агностиком, но такое зрелище должно было возмутить его, вызвать у него отвращение. Ему не следовало сидеть здесь с таким равнодушным, довольным видом. Однако он сидел. Как сидели и Рейчел, и близнецы с Райаном. Казалось, их всех заразило благодатным спокойствием. Ведь большая часть людей все же остались в зале. Многие из них сидели с тем же выражением отстраненного любопытства.

— …во имя Пана игра наша. Аминь.

Откуда-то из первых рядов донесся грубый, раскатистый смех Блоджетта:

— Аминь, брат!

Словно по сигналу, справа показался первый луч солнца и осветил трех гремучих змей. С грозным шипением они одна за другой ползали по сцене, очерчивая бесконечный круг. Священник с лосиной головой резко наклонился и голой рукой схватил одну из них. Она извивалась и билась в его хватке, а две другие змеи поползли друг за другом, еще теснее сузив круг.

— Возрадуйтесь же! — воскликнул священник.

Он протиснул яростно извивающуюся змею между лосиными челюстями и откусил ей голову. Длинное тело рептилии стало двигаться еще быстрее, судорожнее. Кровь хлынула из него, точно вода из шланга. Пастор направил поток на себя, и алая жидкость потекла по его груди и животу, заливала ему ноги. Он стал похож на лося, вставшего на задние лапы, с которого содрали шкуру. Затем он выплюнул змеиную голову и сунул умирающее тело себе под черные стринги. Подержал там, пока агония не прекратилась и змея не повисла бессильно, подобно громадному фаллосу.