Шрифт:
В общем, все это Лёня скрупулезно выписывал, нумеровал и подшивал. Периодику он вообще считал более ценным материалом, нежели художественную литературу. Да и сам он частенько говорил Антону: «Пресса – это одновременно история и искусство. Факты через сто лет расскажут больше, чем какой-нибудь писака с большим воображением». Антон на это ему возражал, говоря, что, мол, как раз некоторые факты в газетах и пишутся «писаками с большим воображением». Далее начинался бесконечный спор о мифотворчестве, о правде в искусстве и истории, спор, который ни к чему не приводил, и каждый оставался при своем мнении. Но сейчас Антону было не до споров – ему нужен был спецвыпуск.
– Емельчук у аппарата.
– Алло, Лёнь, это Антон говорит. Из Больших Ущер.
– Здорово! Что нового в Больших Пещерах? – спросил Лёня и глупо захохотал.
Смех был вызван, конечно, тем, что для Лёни Большие Пещеры были абсолютной «жопой мира», применительно к которой вопрос «что нового» был риторическим.
Антон пропустил смех Лёни мимо ушей.
– Слушай, Лёнь, нужна помощь. Все-таки райцентр...
– Жми на газ. Центр Рая слушает.
– У меня, понимаешь, не хватает одного выпуска. Нигде не могу найти.
– Не вопрос. Какого?
– Спецвыпуска.
– Чего? – удивился Лёня.
Антон подробно объяснил, на какое число пришелся спецвыпуск, какая газета его выпустила и даже описал, как он выглядел.
На другом конце трубки раздалось какое-то шебуршание, а потом Лёнин смех.
– Ха-ха, да ты что, Антон! Маку обкурился? Я тут в календарь заглянул. Это ж воскресенье!
– Ну да, – согласился Антон. – А я тебе про что?! Я и говорю – специальный воскресный выпуск.
– Так кто ж по воскресеньям газету будет выпускать?
– Ты что, издеваешься? – начал злиться Антон. – Говорю ж: спец-вы-пуск!
– Да с какой такой пьяной радости?!
– Да как с какой? – опешил Пахомов. – Так указ же этого... президента.
– Кого? Какой указ?
– Президента... сохранение... наследие.
Дальше речь Антона потеряла всякую стройность. Он все говорил и говорил, но уже больше по инерции, понимая, что слова его абсолютно бессмысленны. Теоретически можно было бы даже не продолжать разговор и просто повесить трубку – на другом конце была стена непонимания.
– Что?! Ничего не слышу. Говори громче, – закричал Лёня. – Какой указ? Какое наследие?
Антон собрал последние остатки воли в кулак.
– Лёнь, ты что, ничего не слышал про указ? Про ГЕНАЦИД?
– Что?
– Через «а», в смысле.
– А это что еще за хрень?
– Государственная единая национальная идея.
– Да нет.
– Так вы что там, даже стихов не учите?
– Да ты что, Антон? Выпил, что ли?
Антон стиснул зубы так сильно, что задрожали скулы и в голове помутилось. Но ничего, выстоял.
– Ладно, Лёнь. Проехали. Я потом позвоню.
– Ну давай, – растерянно отозвался тот. Антон первым повесил трубку.
Он, конечно, предполагал, что что-то тут не то, тем более в свете последних «странностей» с исчезновением газеты, но одно дело предполагать, а другое – знать. Теперь Антон знал.
21
– Кать, Кать! Ты чего?
Катька очнулась от резких обжигающих хлопков по щекам. Затем в эту боль неожиданно вклинилось что-то мокрое и шершавое.
– Бульда, фу! – услышала она грозный голос Климова, еще не видя его самого. – Ах ты ж зараза! Бульда, брысь под лавку! Я кому говорю?!
Катька открыла глаза. Над ней стоял Климов, у него между ног была зажата голова бульдожихи. Голова эта отчаянно дергалась, плевалась, потявкивала и хрипела, пытаясь вырваться из тисков худых климовских ног. Язык Бульды свисал почти до пола, зад в приступе радостного возбуждения отчаянно вилял.
– Бульдочка, – приподнялась Катька, все еще сидя на полу и протянув руку к приплюснутой морде Бульды. – Отпустите ее, дядь Вить. Задохнется ж!
Климов нехотя разжал колени. Бульда тут же прыгнула всем телом на Катьку, и та, охнув, снова повалилась на пол.
– Ну, всё, – сказал Климов, схватил Бульду под пузо и выпихнул ее на улицу. Потом помог встать Катьке.
– Вот ты напугала, так напугала, – сказал он, усаживая Катьку за стол. – Часто это у тебя?
– Да нет, – помотала та головой, – пару раз было, что прямо слабела, а так, чтоб совсем.
– На-ка, выпей молока, – Климов поставил на стол стакан с молоком. – Авось в себя быстрей придешь. А то я даже не понял. Ты про Митю спросила, я ответил, и тут ты такая бац! А я.