Мадам Кампан была рядом со мной. Я видела, как она со спокойным достоинством прокладывала мне дорогу в толпе. От моей милой Ламбаль было мало толку в подобной ситуации.

— Королева измучена! — сказала мадам Кампан.

Грубые шутки, которые последовали за этим, заставили меня содрогнуться. Но я больше не потерплю этого, подумала я. В конце концов, я — королева Франции! С самым царственным видом я прошла через толпу орущих женщин, не обращая на них никакого внимания, словно они вообще не существовали. Оказавшись наконец в своих апартаментах, я все еще слышала позади их крики. Взглянув на заплаканное лицо принцессы и спокойное лицо мадам Кампан, я сказала:

— Оставьте меня… вместе с мадам Кампан!

И когда дверь закрылась за ними, больше не смогла сдерживаться, бросилась на кровать и зарыдала.

Когда я рассказала об этом эпизоде мужу, он опечалился.

— Это так несправедливо… Так несправедливо! — Я прервалась. — Разве это моя вина? — Но, увидев, что он убит горем, поправилась: — Разве это наша вина?

Он попытался утешить меня. Я прошептала ему:

— Есть только один выход — la petite operation [71] .

— Да! — ответил он. — Да!

Я сжала его плечи, и мое лицо осветилось надеждой.

— Ты сделаешь это?

— Я подумаю об этом.

Я вздохнула. Он уже так долго думал об этом! Уже почти шесть лет. Чего он боялся? Скальпеля? Конечно, нет. Он не был трусом. Но это было для него унижением. Люди узнают об этом. Они будут строить различные предположения на эту тему, будут следить за нами. Даже сейчас, каждый раз, когда он входил в мою спальню, все сразу же узнавали об этом. Несомненно, они подсчитывали, сколько часов он там проводил. Их постоянная бдительность — вот что разрушило нашу жизнь. Если бы только нас оставили в покое!

— Ты… Ты посоветуешься с докторами?

Он кивнул. Он хотел дать мне все, что я просила. И я ясно дала ему понять, что больше всего на свете желаю иметь детей.

Когда он ушел, я села и написала письмо матушке:

«Я очень надеюсь, что смогу убедить короля подвергнуться этой небольшой операции. Это — единственное, что ему необходимо».

Матушка ответила, что я должна обо всем ее информировать, и я повиновалась ей, рассказывая обо всем. Не думаю, однако, чтобы она могла понять, какое сильное воздействие на меня оказывала эта бесконечная проблема. Мне было двадцать лет. Я была молодая и исключительно здоровая. Не то чтобы я вела жизнь настоящей девственницы. Нет, были эти постоянные тщетные попытки, которые никогда не достигали цели. Я была беспокойна и несчастна. Я отворачивалась от мужа, но потом меня снова тянуло к нему. Он посоветовался с докторами и во всех подробностях расспросил их об операции, которая была ему необходима. Луи осмотрел инструменты, которые должны были использоваться во время операции, и вернулся ко мне.

— Я думаю, — сказал он, — что со временем все придет в норму само по себе.

Мое сердце упало. Он не мог без страха пойти на эту операцию. Нам предстояло по-прежнему жить неудовлетворенными.

Каждый раз, когда он входил в мои апартаменты, проходя через комнату под названием Бычий Глаз, там стояли целые толпы людей и наблюдали за ним. Пасквилей и chansons [72] становилось все больше. Мы уже больше не были теми юными королем и королевой, которые должны были совершить чудо и сделать из Франции страну, по которой потекут молочные и медовые реки. Мы уже допустили «мучную войну», к тому же мы были странной парой: молодой мужчина-импотент и молодая легкомысленная женщина. Нас беспокоило и нервировало, что, в то время когда мы с мужем оказывались наедине, эти люди строили всевозможные предположения относительно наших действий. Мы оба уже начали бояться этих встреч. Все же нам приходилось выполнять свои супружеские обязанности. Мне пришла в голову мысль построить потайную лестницу, ведущую из спальни короля в мою, чтобы он мог посещать меня так, чтобы об этом никто не знал.

Мы так и сделали, и это в какой-то степени утешило нас. Но положение не менялось, и я знала, что так будет продолжаться до тех пор, пока он не решится на эту операцию.

Я писала матушке:

«Что касается самого больного вопроса, который так беспокоит мою матушку, то я чувствую себя очень несчастной из-за того, что не могу сообщить ей ничего нового по этому поводу. Конечно, это не моя вина. Я могу рассчитывать только на терпение и ласку».

Но мне хотелось, чтобы она знала о том, что, хотя мой муж и не оправдал моих надежд в этом единственном вопросе, во всех остальных отношениях он меня более чем устраивал.

О да, я любила Луи, но он упорно отказывался оправдывать мои надежды.

По правде говоря, тот образ жизни, что я вела на протяжении следующего периода моей жизни, не имел никаких оправданий. Не сомневаюсь, что это вызывало ужас у моей матушки, которая издалека с беспокойством наблюдала за мной. Единственное, что все-таки могло послужить мне оправданием, — это моя молодость, мои обострившиеся чувства, которые никогда не удовлетворялись, и нездоровая атмосфера, в которой я жила.

Мне нужны были дети. Ни одна женщина не была настолько создана для материнства, как я. Каждый раз, проезжая по стране и любуясь играющими маленькими детьми, я безумно завидовала всем этим женщинам, живущим в скромных домиках, за юбку которых цеплялись малыши. Вся моя плоть и кровь тосковали по детям. Если у какой-нибудь из моих служанок появлялись дети, я просила приносить их ко мне. Я возилась с ними и с моими собаками с радостью, которую Мерси считал в высшей степени неуместной.

Что еще мне оставалось делать при таких обстоятельствах, как не гоняться непрерывно за развлечениями? Я не хотела тратить время на размышления о моей неудачной жизни.