Это было совсем другое дело. Ведь он был всего лишь мой брат. Я могла ответить ему тем же… Случалось, мы немного подшучивали друг над другом. Но ведь матушке невозможно ответить тем же! Разве я могу позволить себе подшучивать над ней?

Мерси немедленно сообщил об этом императрице, и в своем следующем письме она писала:

«Не говори, что я браню тебя и читаю тебе проповеди. Лучше скажи: «Мама любит меня и все делает ради моего блага. Я должна верить ей и утешать ее, следуя ее хорошим советам». Все это пойдет тебе только на пользу, и тогда между нами не будет больше неясностей. Я искренна по отношению к тебе и от тебя тоже ожидаю искренности и прямоты».

Но все же она была разочарована во мне, потому что одновременно написала письмо Мерси. Он считал, что мне будет полезно прочитать то, что она сообщила ему, и показал мне письмо.

«Несмотря на всю вашу заботу о моей дочери и всю вашу проницательность в вопросах руководства ею, я совершенно ясно вижу, как неохотно она делает усилия, чтобы следовать вашим и моим советам. В наши дни только лесть и игривые манеры нравятся молодежи. И когда мы с самыми лучшими намерениями обращаемся к нашим молодым людям с серьезными увещеваниями, они быстро утомляются и считают, что их бранят, причем, как они всегда полагают, без всякой причины. Я вижу, что это как раз случай моей дочери. Невзирая ни на что, я буду по-прежнему предостерегать ее в тех случаях, когда вы будете полагать, что мои советы могут пойти ей на пользу. Придется, однако, прибавлять некоторое количество лести, как бы отрицательно я ни относилась к таким вещам. Боюсь, что у меня мало надежды добиться успеха в том, чтобы отучить мою дочь от лени».

Значит, впредь ее советы будут покрываться тонким, очень тонким слоем лести, подобно тому, как горькие пилюли покрывают тонким слоем сахара.

Прочитав письма, я рассердилась. Но, несмотря ни на что, моя любовь к матушке была неизменна. Я могла вскинуть голову и заявить, что со мной обращаются как с ребенком, но в то же время я скучала по ней, и мне так хотелось оказаться с ней рядом! Бывали моменты, когда я чувствовала себя очень одинокой, и тогда я действительно, словно испуганный маленький ребенок, всеми своими мыслями звала на помощь мать. Однажды я подошла к своему бюро и увидела, что оно открыто. Но я точно знала, что заперла его, когда была там в последний раз. Бюро принадлежало к числу тех немногих вещей, о которых я беспокоилась. Должно быть, кто-то достал ключи из моего кармана, пока я спала.

Матушка предупреждала меня о том, чтобы я сжигала ее письма, и я послушно следовала ее совету, но так как мне трудно было сразу запомнить обо всем, что она писала, часто приходилось хранить ее письма до тех пор, пока я не отвечу на них. Во время сна я держала их у себя под подушкой. Иногда среди ночи я даже просыпалась и проверяла, на месте ли они.

— Кто-то рылся в моем бюро, — сказала я аббату.

Он улыбнулся.

— Вы, должно быть, забыли запереть его.

— Я не забыла! Не забыла! Клянусь, что не забыла!

Но аббат лишь улыбался. Он не верил мне. Такая маленькая пустышка, не интересующаяся ничем, кроме удовольствий! Разве не было вполне естественным, что она забыла запереть письменный стол?

Я не могла доверять никому. Я знала, что Мерси и Вермон — мои друзья. Но все, о чем я говорила Вермону, он тут же сообщал Мерси. Поступать иначе он не осмеливался, потому что только благодаря благосклонности Мерси сохранял свое положение. Мерси же, в свою очередь, передавал все моей матушке.

Я искала утешения в легкомысленных развлечениях. В моем распоряжении всегда был Артуа, готовый участвовать в любых забавах. Он составлял мне компанию, и мы шли в Марли наблюдать восход солнца. Нас было несколько человек. Дофин не сопровождал нас, предпочитая оставаться в постели. Это было так прекрасно!.. Солнце вставало из-за горизонта, и его лучи освещали Марли. Но подобные развлечения считались, конечно, предосудительными поступками с моей стороны. Дофина совершает экскурсии в ранние утренние часы? С какой целью? Никто не верил, что только для того, чтобы увидеть восход солнца.

Я сама неосознанно давала повод для сплетен. Все же общественное мнение пока еще оставалось ко мне снисходительным. Я была ребенком, прелестным ребенком, отчаянным и стремящимся к приключениям. Но дофине, мужа которой подозревали в импотенции, следовало быть более осторожной. Невинные экскурсии в Марли не остались незамеченными, и мадам де Ноай предупредила меня, что такие безрассудные авантюры не должны больше повторяться.

Что же мне было делать, чтобы облегчить скуку? Насколько интереснее была бы моя жизнь, если бы я могла ездить в Париж! Париж — это было так захватывающе! Волшебный город! Там давали балы, которые проходили в оперном театре. Как я мечтала потанцевать! В маске, смешавшись с толпой, чтобы никто не знал, что я дофина. Как мне хотелось хотя бы на время избавиться от этого вечного этикета!

— Твой въезд в Париж должен быть официальным, — говорила мне мадам де Ноай.

— Когда же, когда? — требовала я ответа.

— Решить это может только Его Величество.

Мои надежды рухнули. Огромный город был так близко, а мне все еще не разрешали посетить его! В карете до него можно было доехать примерно за час. Как абсурдно, как смешно, думала я, что мне запрещают поехать туда!

Я рассказала о своем желании тетушкам. Они уже не так любили меня. Если Аделаида еще притворялась, что любит меня, то Виктория и Софи не могли скрыть, насколько изменились ко мне их чувства.

Раз я не повиновалась Аделаиде в случае с Дюбарри, значит, я глупая и непредсказуемая.

— Тебе нельзя ехать в Париж… просто так! — призналась Аделаида, — Это должно быть заранее организовано.

Мой муж сказал мне, что, видимо, я поеду в Париж, когда придет время. Был ли он в состоянии посодействовать тому, чтобы как-то ускорить решение этого вопроса? Он всегда стремился доставить мне удовольствие, когда мог, но этот вопрос оказался, к сожалению, не в его компетенции.

Даже Артуа отвечал достаточно уклончиво. Я пришла к выводу, что никто из них на самом деле не хотел, чтобы я поехала в Париж.