Все дело было в его необычайном спокойствии, в его способности с равнодушием смотреть в лицо смерти. Я никогда не позволяла им увидеть свой страх, но все же проявляла его в своем презрении к ним. Луи же никогда не терял своей нежности по отношению к ним. Какими бы подлыми они ни были, все же они были его детьми. Его смелость была истинной смелостью.

Гвардейцы воскликнули, что их долг — защищать короля ценой своей жизни и что они собираются исполнить его. Но как могли несколько гвардейцев противостоять такой толпе?

— A bas le veto! [150] — кричала толпа.

Гвардейцы напомнили им, что королевской персоне нельзя причинять вред. Это установлено конституцией.

— Я не могу обсуждать с вами вето, однако я сделаю то, чего требует конституция, — спокойно сказал Луи.

Какой-то человек из толпы шагнул вперед. В руке у него был нож.

— Не бойтесь, сир! Мы будем защищать вас ценой собственной жизни! — сказал один из гвардейцев.

Король мягко улыбнулся.

— Положите руку мне на сердце, и тогда вы увидите, боюсь я или нет! — сказал он.

Этот человек так и сделал. Он вскрикнул, изумившись тому, что кто-то может оставаться совершенно спокойным в такое время.

Не приходилось сомневаться в том, что пульс у короля был абсолютно нормальным, и это не могло не удивлять нападавших.

Столкнувшись с таким необычным мужеством, они были смущены и не знали, что делать. Тогда один из них протянул королю на острие пики свой красный колпак. Непринужденным жестом, который могло подсказать ему только вдохновение, Луи снял его и надел себе на голову.

В течение минуты толпа была безмолвна. Потом люди закричали:

— Да здравствует король!

Для короля опасность миновала. Ведь они никогда не испытывали к нему особенной злобы. Они хлынули прочь из комнаты короля и направились в комнату Совета, туда, где позади стола, прижимая к себе детей, стояла я.

Группа гвардейцев немедленно расположилась вокруг стола.

Люди из толпы уставились на меня.

— Вот она! Вот эта австрийка!

Дофин хныкал. Красный колпак душил его. Один из гвардейцев перехватил мой взгляд и снял колпак с головы ребенка. Женщины из толпы запротестовали, но солдат крикнул:

— Вы что, хотите задушить невинного ребенка?

Тогда женщины — а большинство среди них составляли женщины — почувствовали себя пристыженными и ничего не ответили. Я испытала облегчение. Мой сын схватился за мою юбку и прижался ко мне, пряча лицо, чтобы не видеть всего этого кошмара.

Было очень жарко. В переполненной комнате стояла духота.

— О боже! Пусть смерть придет поскорее! — молилась я.

Я приветствовала бы ее. Ведь если мы умрем здесь все вместе, нам больше не придется выносить таких страданий.

Солдаты обнажили штыки. Толпа настороженно наблюдала за ними. Они выкрикивали непристойные оскорбления в мой адрес, а я снова молилась:

— О, боже, пусть мои дети не услышат этого!

Я могла надеяться только на то, что они не понимали всего этого.

К столу приблизился мужчина, державший в руках игрушечную виселицу, на которой висела кукла в виде женщины. Он скандировал:

— Антуанетту — на фонарь!

Я высоко подняла голову, притворяясь, что не вижу его.

Какая-то женщина попыталась плюнуть в меня.

— Проститутка! Подлая женщина! — кричала она.

Моя дочь придвинулась поближе ко мне, словно для того, чтобы защитить меня от этого создания. Сын еще крепче вцепился в меня.

Я посмотрела в лицо этой женщине и произнесла:

— Разве я когда-нибудь сделала вам что-нибудь плохое?

— Вы принесли нищету всей нации!

— Вам так сказали, но вас обманули! Как жена короля Франции и мать дофина, я — француженка! Я никогда больше не увижу свою родную страну. Я могу быть счастливой или несчастной только во Франции! Я была счастлива, когда вы любили меня.

Она молчала, но я видела, что ее губы шевелятся. В глазах ее стояли слезы.

Я заметила также, какое безмолвие установилось вокруг нас. Все стояли тихо и слушали то, что я говорила.

Женщина взглянула на моего ребенка, подняла взгляд на меня и произнесла:

— Прошу прощения, мадам. Я не знала вас. Но я вижу, что вы — хорошая женщина.

И она отвернулась плача.

Этот инцидент придал мне смелости. Надо заставить этих людей осознать, что они вскормлены на лжи. Ведь, оказавшись лицом к лицу со мной, они понимают, что были не правы.