Шрифт:
Сейчас я, по крайней мере, знаю об этом. Но раньше я не осознавала этого полностью.
Приговор в отношении мадам де ла Мотт был исполнен на ступенях Дворца правосудия. Как и ожидали, она не так-то легко подчинилась ему. Она дралась и кусала своих тюремщиков, а когда ее плечо должны были заклеймить буквой «V», она корчилась так неистово, что вместо этого клеймо легло на ее обнаженную грудь. Потом ее в бессознательном состоянии, одетую в холщовое платье, с деревянными башмаками на ногах, унесли и отправили в тюрьму «Сальпетриер», чтобы она до конца своих дней жила там на черном хлебе и чечевице. Как только наказание было приведено в исполнение, парижане объявили ее героиней. Герцог и герцогиня Орлеанские собрали деньги в ее пользу и отправили ей в «Сальпетриер» много хороших вещей. Моя глупая Ламбаль также была захвачена всеобщим энтузиазмом и отнесла в тюрьму кое-какие деликатесы. Это немедленно вызвало слухи о том, будто это я послала ее, потому что моя совесть не давала мне покоя. Потом поползли сплетни о том, что история, рассказанная мадам де ла Мотт, была правдивой и что на самом деле она действовала в моих интересах. Казалось, история о бриллиантовом ожерелье никогда не будет забыта, хотя в то время я еще точно не знала об этом.
Через несколько недель после заключения мадам де ля Мотт в тюрьму ей позволили сбежать оттуда, и все шепотом передавали друг другу, что этот побег устроила я.
Мадам де ла Мотт, едва достигнув Англии, сразу же взялась за перо. И даже когда оттуда устремился поток клеветнических измышлений, люди все еще повторяли эту нелепую историю. Самозваную графиню принимали во многих английских домах, и она рассказывала там сенсационные истории о жизни при французском дворе. В этих историях я всегда была главным персонажем.
Она однажды уже причинила мне зло, и теперь, казалось, что-то побуждало ее продолжать свое грязное дело.
Эти события стали переломным моментом в нашей жизни, и оба мы, и Луи и я, понимали это. Он был так великодушен ко мне! Он верил в мою добродетель, и я была благодарна ему за это. Он был нежен и добр, но не видел, что земля разверзлась под нами.
Теперь я понимаю, что, если бы он тогда проявил твердость, ему, возможно, удалось бы спасти нас. Если бы он показал себя перед лицом парламента решительным человеком, то мог бы еще сохранить прежнее уважение к монархии, которое быстро разрушалось.
Но в первую очередь ему следовало бы быть строгим по отношению ко мне. Он не должен был допускать, чтобы дело о бриллиантовом ожерелье стало достоянием общественности. Его нужно бы расследовать частным образом и уладить конфиденциально.
— Никто так, как я, не радуется тому, что невиновность кардинала установлена! — заявлял Луи.
Но, поскольку я была так несчастна и так расстроена, чувствуя, что потерпела в этом деле величайшее поражение, он послал кардиналу королевский указ о ссылке его в его аббатство Шез-Дьё.
Он выслал также Калиостро и его жену. В этом проявилась его слабость.
Если король был не согласен с парламентом, он должен был бы во всеуслышание заявить о своем несогласии. Вместо этого он согласился с решением парламента, а потом принял решение о ссылке.
Я не могла избавиться от ужасной депрессии, охватившей меня. Мерси писал моему брату:
«Отчаяние королевы превосходит то, которое могло бы разумно объясняться такой причиной».
Это была правда. Однако интуиция подсказывала мне, что случившееся со мной было самым величайшим несчастьем, с которым я когда-либо сталкивалась. Но я не осознавала этого полностью. Я просто чувствовала, что это так.
Я потеряла всю свою беспечность. Я поняла, что больше никогда не буду веселой и беззаботной.
Мадам Дефицит
Когда королевская сокровищница была опустошена и все средства растрачены, послышались крики отчаяния и ужаса. Тогда министр финансов в качестве последнего средства предпринял губительные шаги, такие, как снижение курса золотых денег и обложение новыми налогами… Несомненно, в том, что касается беспорядка и вымогательства, теперешнее правительство хуже того, которое было при предыдущем короле. Такое положение не может сохраняться надолго и в результате это приведет к катастрофе.
Я беспокоюсь о здоровье моего старшего мальчика. Его развитие идет ненормально. Одна нога у него короче другой, а его позвоночник слегка искривлен и чрезмерно выступает. Уже в течение некоторого времени он подвержен приступам лихорадки. Он худой и хрупкий.
На ее туалетный столик поставили четыре восковых свечи. Первая свеча погасла, и я снова зажгла ее. Вскоре вторая и третья также погасли. Тогда королева сжала мою руку и с чувством ужаса сказала мне: «Несчастье имеет достаточную силу, чтобы сделать нас суеверными. Если четвертая свеча погаснет так же, как и остальные, ничто не сможет убедить меня в том, что это не роковое предзнаменование». Четвертая свеча тоже погасла.
Все было уже не так, как прежде. С одной стороны, я сама уже переступила через порог сознательности. Я уже больше не была легкомысленным ребенком. Я стала осознавать свою растущую непопулярность, и то, что когда-то представлялось мне величайшим наслаждением, теперь казалось пустой тратой времени.
Законодательница мод, легкомысленная искательница удовольствий, которая раньше от всего сердца предавалась таким играм, как «des campativos» и «guerre panpan», казалась мне теперь глупым ребенком. Я повзрослела. Кроме того, в то время, когда был вынесен судебный приговор, который так расстроил меня, я была на позднем сроке беременности и примерно месяц спустя родила еще одну дочь. Моя маленькая Софи Беатрис была слаба от рождения. Возможно, горе и гнев, которые я испытала после вынесения приговора, подорвали мое здоровье и здоровье ребенка. Все же малышка заставила меня совершенно забыть об этом деле. Нянча плачущего ребенка, я говорила себе, что меня не заботит, что случится со мной, лишь бы она выросла сильной и здоровой.