Она так хотела, чтобы война закончилась! Ей уже вовсе не хотелось быть полководцем. Она недомогала. Она попалась в капкан. Она уже не хотела думать о том, чтобы кто-нибудь любил её. Она основательно попалась в капкан, она не могла управлять обстоятельствами; она не могла понять, придумать, как же ей теперь освободиться, выпутаться... И тут оказалось, что война ещё только начиналась! Вдруг в пространстве этой начинавшейся войны очутились и проявились такие люди, о которых Маргарита прежде и подумать бы не могла, что они так поведут себя!.. Ирас рассказала, что Арсиноя, Ганимед, а также Иантис Антониу, после каких-то переговоров с Акилой, с этим орлом, более похожим на павлина, принялись созывать на площадях народные сборища, говорить речи, в которых упрекали Акилу и Клеопатру в предательстве, призывать к народному сопротивлению римлянам... И в конце концов армия раскололась и даже большая её часть перешла на сторону Арсинои... Покамест Маргарита ещё ничего не знала о своём брате, какую позицию занял он... Цезарь официально обвинил Потина в поддержке Арсинои. Суд над Потином также был устроен вполне официальный. Потина приговорили к смертной казни через отсечение головы. Всё же эта казнь не была исполнена публично. Теодот бежал из Александрии, за ним была отправлена погоня и он был схвачен на дороге в Фаюм и убит охранным воином при попытке к новому бегству... Маргарита прежде полагала, что взаимная приязнь Арсинои и Ганимеда вызвана тем, что оба они по сути своих натур евнухи. Оскоплённое тело Ганимеда естественным образом заключает в себе и оскоплённую душу. А Кама... Кама всегда боялась, Кама всегда была одержима страхом телесного, а значит, и страхом жизни, и потому её душа — оскоплённая душа!.. Так думала Маргарита прежде. Но теперь она не могла понять, что же случилось, почему такие далёкие от войны люди, как Арсиноя, Ганимед, Иантис, вдруг, совершенно вдруг, зажили бурной жизнью, командуя армией, привлекая на свою сторону многих людей... Или одно не противоречит другому? И вполне возможно быть книжным червём, далёким от всех желаний тела, и всё же хотеть власти, направлять войска? Тело... А что Маргарита знает о своём теле? А может быть, желание власти, желание исправлять и направлять жизнь других людей — важнее всего того, что есть это самое тело, телесное?.. Для Цезаря наверняка важнее. И для Арсинои...

Неизвестный автор:

«Когда вспыхнула Александрийская война, Цезарь вызвал с Родоса, из Сирии и Киликии весь флот, потребовал стрелков с Крита, конницу от набатейского царя Малха и приказал отовсюду доставлять метательные машины, присылать хлеб и подвозить подкрепления [...]»

Она всё ещё прокисала в лагере, в своей палатке. Цезарь сказал ей, что следует провести совещание; сказал, что её присутствие весьма и весьма желательно... Это самое «совещание» проходило в его палатке. Понятно, что не в её! Не проводить же совещание о военных действиях, не проводить же такое совещание в палатке, заменяющей женские дворцовые покои!.. Она увидела Максима и даже обрадовалась. Он улыбнулся ей уклончивой улыбкой. А она ведь улыбнулась ему искренне, но теперь сжала губы, стыдясь этой своей искренней улыбки. Цезарь учтиво попросил её, чтобы она приказала своему интенданту (а она ещё не знала, что Максим — её интендант!) выдать ему, то есть Цезарю, такое-то число талантов:

— ...царица, расходы огромные! В Александрии триста тысяч свободного населения. Арсиноя и твой брат призывают к народной войне. А в моём распоряжении всего лишь три тысячи двести легионеров и восемьсот всадников!..

Конечно, они всё это нарочно затеяли, чтобы ещё раз, ещё один раз унизить её!.. Она посмотрела на Максима. Он-то за что, зачем унижает её?! Чтобы подчинить? Да, унижают для того, чтобы подчинить...

— Да... да... — повторил Максим, достаточно учтиво, но всё равно как-то уклончиво, будто смазанно как-то...

— Выдай деньги, — сказала она Максиму. А сама сгорала от стыда, потому что они нарочно, нарочно! Они спокойно могли обо всём договориться без неё. Она сидела на кожаной подушке, смотрела на них, слабо подкатывала в горло тошнота. Вдруг она осознала одну чрезвычайно ясную мысль: они издеваются над ней и стремятся подчинить её себе, потому что она ведь нужна им! И она поднялась и вышла из палатки, не сказав им ни слова. Пусть договариваются без неё...

Она пришла к себе и улеглась, натянула одеяло до подбородка. Отпустила на свободу мысли. Мысли тотчас разбежались, оставив где-то в памяти пустую площадь. Потом на этой площади смутно возникли очертания сада и Дидаскалиона. Она и другие девочки выбежали вприпрыжку из ворот. Солнце кинулось в яркие золотые цепочки, браслеты, серьги; позолотило гладкие нежные щёки, тонкие шейки... Смуглые лица засияли улыбками яркими белыми... Никто не любил её. Может быть, Максим любил её, но она не могла бы любить его, и слишком уж он думал о какой-то своей жизни... Почему никто не любил её так, как любил Веронику Деметрий? Почему она не была такой, как Вероника?.. А потом, через много лет, какой-нибудь Плутарх напишет снова о её красоте, которую «нельзя было назвать несравненной или непременно пленяющей любого, кто видел её. Однако, общаясь с ней, невозможно было противиться её очарованию; очаровывали и облик её, и искусство в речах, и пленительное обхождение...» А сколько унижений, Исида Увенчанная! Сколько унижений приходится терпеть, когда им не нужно твоё пленительное обхождение, и твоё очарование, и твоё искусство в речах! И ничего им не нужно! Им нужна какая-то их жизнь; каждому — своя. А кто ты для них? Ступенька, встав на которую, они хотят шагнуть дальше. Кому интересно, больно ли этой ступеньке? Ступенькам больно не бывает! И попробуй сделать больно их ступням, если они обуты в такие крепкие воинские сапоги!..

Неизвестный автор:

«[...] Между тем со дня на день расширялись шанцевые укрепления; все сколько-нибудь ненадёжные части города снабжались «черепахами» и подвижными навесами («мускулами»). Через отверстия в домах пробивали тараном другие ближайшие дома и на том пространстве, которое очищалось после обвала или захватывалось вооружённой силой, постепенно выдвигали вперёд шанцы. Надо сказать, что в пожарном отношении Александрия достаточно безопасна, так как при постройке домов там не применяют ни деревянных перекрытий, ни вообще дерева: они имеют каменные стены и своды и бетонированную или сделанную из каменных плиток крышу. Главной целью Цезаря было отрезать шанцевыми укреплениями и валом от остальной Александрии ту часть города, которую очень суживало находившееся на южной стороне озеро. Так как город разделяется на две части, то Цезарь стремился к тому, чтобы, во-первых, военные действия были подчинены одному плану и единому командованию, далее, чтобы можно было помогать тем, которых будут теснить, и посылать им подкрепления из другой части города; но особенно важно было для него запастись водой и фуражом. Последнего у него отчасти было мало, а отчасти совсем не было, а между тем озеро могло доставлять и то и другое в изобилии.

Но и александрийцы действовали без промедления и задержек. Они послали уполномоченных и вербовщиков для набора во все стороны, куда только распространяется область и царство египетское, свезли в город большое количество оружия и метательных машин и сосредоточили в нём бесчисленное множество вооружённых людей, равным образом в городе были заведены очень большие оружейные мастерские. Кроме того, были вооружены взрослые рабы; ежедневное пропитание и жалованье давали им их господа — те, которые были побогаче. Расставив повсюду эту массу, александрийцы охраняли, таким образом, укрепления даже в отдалённых частях города, а свободные от другой службы когорты из старых солдат они держали в людных кварталах, чтобы иметь возможность посылать на помощь против неприятеля свежие силы всюду, где шёл бой. Все улицы и закоулки были перегорожены валом (он был сделан из квадратных камней и имел в высоту не менее сорока футов), а нижние части города были укреплены высокими башнями в десять этажей. Кроме того, были построены другие подвижные башни во столько же этажей. Их двигали на колёсах канатами и лошадьми по прямым улицам всюду, где было нужно [...]»

Маргарита заметила, что её палатка тщательно охраняется. Собственно, трудно было бы не заметить! Хармиана косилась на Ирас и явно не хотела оставлять её наедине с Маргаритой. Приходилось бранить Хармиану и гнать прочь; на это уходили силы, и ещё силы уходили на это чувство раздражения, досады. А сил отчего-то было мало... Ирас рассказывала новости, доходившие из города. Рассказала, что в Александрии стены домов исписаны словами обращения к народу, составленного царевной Арсиноей. Это обращение распространяется и на папирусных листках. Такой лист Ирас раздобыла и принесла Маргарите:

«...римляне мало-помалу привыкают к мысли о захвате нашего государства. Авл Габиний уже считал Египет римской вотчиной, уже спасался в Египте Помпей. Смерть Помпея нисколько не помешала Цезарю остаться здесь же, в Египте! И если мы не прогоним Цезаря, наше царство будет обращено в римскую провинцию!..»

Маргарита спрашивала о Таяле, но о нём не было известий. Зато пришло известие о смерти Акилы. Возможно, он слишком рано раскрыл перед армией свои планы захвата верховной власти. Дошли вести о том, что он был убит подосланными по приказу Арсинои убийцами. Армия перешла в руки Иантиса и Ганимеда, они каким-то образом сумели увеличить жалованье солдатам. Не было также никаких известий и о самом младшем брате, и о матери братьев, Татиде, и о её родичах...