Когда это дело разбиралось перед Цезарем и он всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царём и царицей, вдруг сообщили о прибытии в Александрию царского войска и всей конницы. Силы Цезаря отнюдь не были настолько значительными, чтобы на них можно было положиться в случае сражения вне города. Не оставалось ничего, как держаться в подходящих местах внутри города и узнать намерения Акилы. Во всяком случае Цезарь приказал своим солдатам быть под оружием, а царя уговорил отправить наиболее влиятельных из своих приближенных послами к Акиле и объявить ему свою волю. Посланные им Диоскорид и Серапион, которые перед этим оба были послами в Риме и пользовались большим влиянием у его отца Птолемея, прибыли к Акиле. Как только они показались ему на глаза, то он, не давая себе труда выслушать их и узнать о цели их прибытия, приказал схватить их и казнить. Один из них был тяжело ранен, но был вовремя подобран и унесён своими как убитый, а другой был убит на месте...»

Теперь сознание Клеопатры охвачено было некоторым конспирологическим азартом. В уме она выстраивала заговоры. Она полагала уже, что Диоскорид и Серапион принесены в жертву, что Цезарь притворяется, конечно, будто хочет примирить её с её братом; а её брат, разумеется, приотворяется, будто желает прислушиваться к советам Цезаря... И, наверное, все выстроенные ею в уме конструкции были всего лишь правдой!.. А самое гадкое было ещё впереди! Цезарь сказал ей своим обычным снисходительным и довольно-таки мягким голосом, что она должна поехать с ним в Александрию. Он предполагал, что её присутствие нужно для большей убедительности переговоров во дворце. Она понимала, что это не просьба и не предложение, но приказ! Она представила себе Таяла... Вот она входит в зал, вот она смотрит на него, он — на неё... Взгляд его выражает презрение, страшное для неё презрение к ней!.. Он видит её рядом с Цезарем и легко понимает, что она была в постели с этим римлянином. А то, что конечной близости не произошло... тем отвратительнее!.. Она не выдержит... Такого ханжества, такого притворства, какое сулят ей эти переговоры, она не выдержит. Она уже сейчас чувствует боль в груди, в сердце!.. Всё это она быстро говорила, объясняла Цезарю, и переплетала, ломала пальцы рук, и смотрела на него отчаянными глазами... Они сидели друг против друга на кожаных подушках; и она то приподымала, то роняла руки на колени... Он слушал молча. Она поняла, что он не уступит! Что делать? Решиться? Убежать к Таялу? Выступить с ним против Цезаря?.. Решительно порвать все связи с Римом? Начать открытое противостояние?.. Грудь будто наполнилась жарким воздухом, будто раздувалась внутри, стало больно. Рвотный ком подкатил к горлу. Она не могла сдерживаться. Подалась вперёд, невольно открыла рот широко. Пригнула голову, услышала отвратительные звуки рвоты. Потеряла сознание... Обморок и несколько дней телесной слабости, когда ей пришлось лежать в ознобе под одеялом, спасли её от этой унизительной поездки во дворец. Потом ей стало легче. Цезарь навестил её. Ей было стыдно, потому что он видел, как её рвало. Он улыбнулся, был снисходителен, даже добр. Она спросила тихо, как проходят переговоры. Он снова улыбнулся и отвечал, что скорее всего она не увидит его... он призадумался, будто подсчитывая в уме... да, несколько дней... или ещё дольше... Она спросила, видел ли он Арсиною, её сестру, принимала ли Арсиноя участие в переговорах. В его ответном взгляде уловила пытливость; поняла, что он не доверяет ей. Он отвечал, что не видал Арсинои. Может быть, сказал правду...

Маргарита лежала, сидела на постели. Собираясь, второпях взяла с собой для чтения только «Гражданскую войну» и «Одиссею». Теперь перечитывала по третьему разу, не особенно вникая в смысл. Хармиана ухаживала за ней бережно, поглядывала значительно, будто хотела что-то важное сказать, но не говорила...

Зато мы имеем возможность снова и снова предоставлять право речи неизвестному автору:

«Войска, бывшие под командой Акилы, ни по своей численности, ни по личному составу, ни по боевой опытности, по нашему мнению, отнюдь не были ничтожными. У него было под оружием двадцать тысяч человек...»

Может показаться странным (или и не странным!), но ядро армии Акилы составили те самые римские солдаты, которые были оставлены в Египте, ещё когда римляне возвратили престол Птолемею Авлету. Эти воины... «...уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины; они успели здесь жениться и большей частью имели детей. К ним присоединялись люди, набранные из пиратов и разбойников в провинциях Сирии, Киликии и в окрестных местностях. Кроме того, сюда же сошлись осуждённые за уголовные преступления и изгнанники (всем нашим беглым рабам был верный приют в Александрии и обеспеченное положение, лишь бы они записывались в солдаты). И если кого-нибудь из них хотел схватить его прежний господин, то другие солдаты дружно отбивали его: так как все они были в такой же степени виновны, защита кого-либо из своих от насилия была для них делом их личной безопасности. Они привыкли — по своего рода старой военной александрийской традиции — [...] осаждать царский дворец, чтобы вынудить повышение жалованья [...] Полагаясь на эти войска и презирая малочисленность отряда Цезаря, Акила занял всю Александрию, кроме той части города, которая была в руках Цезаря и его солдат, и уже с самого начала попытался одним натиском ворваться в его дом. Но Цезарь расставил по улицам когорты и выдержал его нападение. В это же время шло сражение и у гавани, и это делало борьбу крайне ожесточённой. Войска были разделены на отряды; приходилось сражаться одновременно на нескольких улицах, и враги своей массой пытались захватить военные корабли [...] С их захватом враги надеялись отбить у Цезаря его флот, завладеть гаванью и всем морем и отрезать Цезаря от продовольствия и подкреплений. Поэтому и сражались с упорством, соответствовавшим значению этой борьбы: для одних от этого зависела скорая победа, для нас — наше спасение. Но Цезарь вышел победителем и сжёг все эти корабли вместе с теми, которые находились в доках, так как не мог охранять такого большого района малыми силами. Затем он поспешно высадил своих солдат на Фаросе [...]»

Далее рассказывает римлянин Павел Орозий в своей «Истории против язычников», написанной в 417 году по просьбе Блаженного Августина [47] :

«В ходе той битвы было приказано сжечь царский флот, случайно оказавшийся на берегу. Когда тот огонь охватил также часть города, он уничтожил четыреста тысяч книг, находившихся случайно в ближайших зданиях, — исключительный, на самом деле, памятник усердия и заботы предков, которые собрали столько таких замечательных трудов людей выдающегося таланта. Отчего хотя и сегодня в храмах, что мы и сами видели, стоят шкафы из-под книг, которые разграбленные, напоминают в наше время, что были опустошены людьми нашего времени (что безусловно правда), тем не менее скорее следует верить, что там были собраны другие книги, которые не уступали старым трудам, нежели думать, будто тогда существовала какая-то другая библиотека, которая насчитывала более четырёхсот тысяч книг и которая тогда спаслась...» [48]

Об этих же событиях пишет Плутарх:

«Что касается Александрийской войны, то одни писатели не считают её необходимой и говорят, что единственной причиной этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре; другие выставляют виновниками войны царских придворных, в особенности могущественного евнуха Потина, который незадолго до того убил Помпея, изгнал Клеопатру и тайно злоумышлял против Цезаря [...]»

Далее:

«[...] враги пытались отрезать его от кораблей. Цезарь принуждён был отвратить опасность, устроив пожар, который, распространившись со стороны верфей, уничтожил огромную библиотеку. Наконец, во время битвы при Фаросе, когда Цезарь соскочил с насыпи в лодку, чтобы оказать помощь своим, и к лодке со всех сторон устремились египтяне, Цезарь бросился в море и лишь с трудом выплыл. Говорят, что он подвергался в это время обстрелу из луков и, погружаясь в воду, всё-таки не выпускал из рук записных книжек. Одной рукой он поднимал их высоко над водой, а другой грёб, лодка же сразу была потоплена [...]»

Тогда, узнав о гибели Библиотеки, она только спросила с надеждой, удалось ли спасти хотя бы часть книжных сокровищ. Ирас отвечала сумрачно, что да, удалось.

— Зачем ты рассказываешь царице обо всех этих пустяках?! — досадовала Хармиана.

— Дура! — крикнула Ирас громко, зло и как-то детски.

Хармиана охнула. Маргарита махнула рукой и поморщилась:

— Замолчите... — она почти простонала. — Оставьте меня в покое... Не груби Хармиане, Ирас... — она увещевала... — А ты, Хармиана, что ты понимаешь в книгах! Тоже нашла пустяки!..

— И пустяки!— упрямилась Хармиана. — Пустяки, потому что есть дела поважнее.

— Не хочу понимать, о чём ты... Уходите обе от меня...

А когда обе ушли, она попыталась думать о том, что, вероятно, имела в виду Хармиана, и о чём уже приходили на ум смутные догадки...

Прошло время, и когда она слышала о любви, даже о страсти к ней Цезаря, она не опровергала, не возражала... Порою она даже сама старалась поверить в эту любовь, то есть в эту страсть, и потому старалась если и не совсем забыть, то хотя бы чуточку подзабыть всё то, что происходило на самом деле. Надо было вытеснить из своего сознания унижения, унижения, унижения, и это чувство вины! Потому что она была предательница, и потому что её унижали, унижали, унижали...