— Нельзя так играть с мужчинами, Особенно здесь. Здесь очень распространены сексуальные преступления и…

— Ты меня утомляешь, — прервала она его, не повышая голоса. Встав на ноги, она сказала:

— Мне все надоело. Ты. Твои проповеди. Местность. Все. Я возвращаюсь во Францию.

Когда она начала двигаться, ее запах, ее женственность опять оказали свое обычное влияние. В нем опять загорелось желание. Она ему была нужна. Очень. Он сказал:

— Ты не можешь этого сделать! А наше соглашение? Я же дал тебе сорок миллионов, разве нет?

Она пошла, оставив свои туфли и покрывало. Он догнал ее и схватил за руку.

— Ты пошутила, Ирэн, когда сказала, что уедешь?

— Ты увидишь, шутила я или нет, — ответила она. — Мне осточертела эта дыра и ты тоже.

Он грубо сжал ее локоть.

— Я могу простить девке многое, но только пока она не принимает меня за идиота. Я тебе заплатил, и ты останешься. Или…

Она обернулась, ее накрашенный рот скривился от презрения.

— Угрозы? Но, бедняга, ты ведь уже не то, что был раньше. Ты же глыба жира и страха. Все время, что мы здесь, ты только и делаешь, что дрыхнешь, жрешь и…

— Занимаюсь с тобой любовью.

— Что вредно для твоего сердца.

— Шлюха!

Под крышей веранды раздалось то слово, которым он так любил ее называть и которое она так любила слышать. Она расхохоталась и, смеясь, вошла в дом. Затем они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, прошли по коридору, в который выходили двери комнат, и вошли в столовую, украшенную головами оленей и горных козлов. На большом столе стояли приборы. Зимой комната эта видела охотников — французов, немцев, итальянцев, даже негров, — официальных гостей правительства. Ирэн бросила на стол пачку сигарет и коробок спичек, распустила волосы и со вздохом сняла крышку с супницы.

— Опять их мясной суп, разумеется! Потом будет вареная телятина или курятина. Потом их сыр. Потом их мед. Потом… С меня довольно этого дерьма!

Она упала на стул напротив него и показала пальцем на окно, за которым виднелся лес.

— И этих декораций тоже! Мне надоело ждать вечера, вечером — ночи, ночью — дня. Надоело, надоело!

— Ирэн!

Он хотел упросить ее, но замолчал, так как Анна, жена Яромира, вошла с улыбкой на губах и бутылкой вина в руке.

— Добрый день, — весело сказала она.

Она часто бывала в хорошем настроении. Насколько ее муж был худым, настолько она была толстой. Круглая, как бочонок, с огромным задом, втиснутым в спортивные брюки — «наследство» одного туриста, она пользовалась вниманием иностранцев, щедрых на чаевые. Она поставила бутылку на стол и налила суп в тарелки, не замечая протестующего жеста Ирэн.

— Мням, — произнесла она, делая вид, что подносит ложку ко рту. — Вы — мням-мням, много.

И она громко рассмеялась, отчего ее мощные груди заколыхались.

— Спасибо, — поблагодарил Рихард, когда она наполнила его тарелку. — Спасибо, Анна.

Толстуха поклонилась и вышла, унося супницу. Ирэн закурила еще одну сигарету.

— Ты не будешь есть? — осведомился он.

— Нет, не буду. Я сыта по горло и этим супом, и всем остальным.

Склонившись над своей тарелкой, она курила, с отвращением разглядывая жирный суп.

— Хочешь, мы поедем в Прагу? Поужинаем там. В «Ялте» или «Олимпии», где тебе больше нравится.

Она нервно вертела в пальцах спичечный коробок.

— Ну да. Поесть пражской ветчины. Местная достопримечательность. А потом пойти в цирк Буша?

— А почему бы нет?

Она со злостью посмотрела на него и почти прорычала:

— Ты меня принимаешь за идиотку? Это уже в третий раз. Конечно, это бесподобно, но в третий раз! Нет, хватит!

Удивленный столь бурной реакцией, он положил ложку на стол.

— Ну, а в кино… или в театр…

— Хватит, Рихард! Оставь эти развлечения для себя, ты хоть по-чешски понимаешь. А я… и потом, решено, я уезжаю. Позвони, чтобы мне забронировали место в самолете. Здесь я сойду с ума.

Она бросила коробок и чуть не опрокинула его стакан с вином.

— Ты считаешь, что это жизнь? Я даже не могу поговорить со слугами. Все, что у меня есть, это ты. И то, когда ты не на рыбалке.

— Если хочешь, сегодня после обеда я не пойду.

Она посмотрела на него, чувствуя, что в ней поднимается волна ярости. Затем встала, резко отодвинув стул.

— Иди! На рыбалку, к черту, к дьяволу! Ты и твои проблемы…

Он подошел к ней. Она стояла у окна, высунув голову наружу.