Афанасий свернул к давно облюбованному им ларю у мачты. Улегся на него, положив под голову руки, и уставился в бархатное, полное звезд небо. И сам не заметил, как уснул. Когда он проснулся, было утро. Солнце освещало полоску золотого песка перед темно-зелеными зарослями раскидистых растений, отбрасывало яркие сполохи на черные, поросшие лесом скалы, что высились над бухтой неподкупными стражами, будило первых птиц, кои с криками отправлялись в море добывать себе рыбку на завтрак.

Матросы как ошпаренные носились по кораблю. Одни тянули канаты и ладили якоря, другие доставали из трюма кожаные щиты, кожаные же шлемы, копья, топорики и другое нехитрое вооружение. На носу два пушкаря ладили небольшую пушечку.

«Олло перводигер, Олло конъкар, бизим баши мудна насинь больмышьти [33] », – запричитал вдруг один моряк, косясь на недалекий берег. Другой, пробегая, отвесил ему сильную затрещину – мол, не каркай. Хорасанские же купцы оживились. Выпятив сытые животы, они прохаживались вдоль бортов, всматриваясь в береговую линию. Ну как удастся еще чем поживиться, поторговать, раз уж в такие дали занесло.

Афанасий поднялся, отыскал взглядом боцмана. Размахивая жилистыми руками, тот отдавал распоряжения начальнику воинской команды. Показывал, где расставить людей, что делать в случае нападения. Чувствовалось, не раз командовал он людьми, готовя их к сражению. Ох, не зря показался он купцу человеком опасным. Надо бы держать с ним ухо востро. А допрежь пойти проведать капитана, пока никто не видит.

Купец направился в кормовую надстройку. Заглянул в общую камору и, никого там не обнаружив, ножом поддел засов. Проскользнул в камору. Лежащий на койке человек будто бы и не шевелился с момента их последней встречи. Та же напряженная поза. Те же полуприкрытые глаза. Та же недвижимость широкой груди. Только вонь усилилась многократно да в тазу прибавилось кровавых тряпок. Значит, ползает как-то, что-то делает. Окно бы только открыл, что ль? Ладно, буду выходить, сам открою, подумал Афанасий, пусть проветрится.

Присел рядом с телом, взял в руку худое ширококостное запястье, жаром своим примерно равное жару вокруг. Нащупал тонкую ниточку пульса. Жив, значит.

– Э… Любезный, – потряс капитана за руку.

Тот чуть приоткрыл глаза и посмотрел на Афанасия. А может, и не посмотрел, просто глазными яблоками пошевелил под желтыми веками. Совсем как живой мертвец. Вурдалак. А может, и правда? Подхватил какую-нибудь заразу в далеких краях. Теперь будет по ночам выходить, кровь пить людскую? Может, вогнать ему в грудь осиновый кол, а после сказать, что так и было? Или придушить и в окно спровадить, рыбам на корм? Говорят, без кола вурдалак обратно в ад не отправится. Но если его рыбешки мелкие на куски разорвут и по всему море-окияну растащат, трудненько собраться будет.

Афанасий снова потряс капитана за руку.

– Э, любезный… Мы пристать к берегу хотим.

Капитан не пошевелился.

– Ну, я так, чисто предупредить, – пробормотал Афанасий, понимая, что ответа не дождется. – Чтоб знал. О, смотрю, и вода тут кончилась!

Вытащив из петли кувшин, он покинул каюту.

Из установленной на палубе кадушки черпнул теплой пресной воды. Вернулся в каюту и вставил кувшин обратно в петлю. Оглянулся, чего б еще сделать, и понял. Развернув на полу тряпицу, высыпал в нее окровавленные тряпки из таза, завернул тщательно и положил у двери, чтоб не забыть. Сбегал в пустую общую каюту, выкопал из мешка со своими вещами чистую рубаху и принес страдальцу. Положил на табурет.

– Тут на вот. Используешь, если надо будет, да не стесняйся – почему-то смущаясь, проговорил он. – А я пойду. Пристаем мы. Как отчаливать будем или случится что – приду расскажу. Не дождавшись ответа, вышел из каюты и притворил за собой дверь. Закрыл с помощью ножа и вышел на палубу. Убедившись, что никто не смотрит, кинул сверток за борт. Между тем вахтенные спускали якорь на мелководье. Вооруженные команды усаживались в две небольшие лодки, все свободное место в которых было уставлено бочонками для пресной воды.

– Господин, а не хочешь с ними сплавать?

Афанасий вздрогнул, услышав над самым ухом мурлыкающий голос.

– С ними? Да можно, третью неделю ноги на земле твердой не стояли. Только зачем?

– Человек ты опытный, тебе доверять можно, а этим детям осла… – не договорив, боцман обреченно махнул рукой.

– А ты сам-то чего?

– Не пристало капитану судно покидать, – со значением ответил боцман.

– Так капитан… – начал Афанасий и осекся. Ну его. Не вступая в дальнейшие разговоры, он перекинул ноги за борт и по канату с навязанными веревками спустился в одну из лодок. Уселся, сложив руки на коленях, чтоб занимать поменьше места.

С борта раздалась боцманская трель. Весла вспенили лазурную воду, и две лодчонки взапуски понеслись к недалекому берегу. Все в лодке заулюлюкали, закричали, подбадривая своих гребцов и понося чужих. С другой посудины ответили тем же. Гребцы налегли на весла.

Купец не участвовал в общем веселье, его мучили нехорошие мысли. Похоже, он все-таки оказался прав, – хотел боцман наложить руку на таву. Ну да то дело не его, а вот то, что отослал, хитрец, на берег, беспокоило. Не приказал ли он людям своим лишить Афанасия жизни, да и закопать в песочке? Хотя он ведь мог Афанасию прямо на палубе горло перерезать. И никто б ему не помешал. Ох, мнителен стал купец, ох, мнителен.