Рекруты докатили лестницу до дна ложбины. Дорога в этом месте была сильно разбита, усыпавший ее песок сметен в сторону, обнажая сырую землю. Она жирными комьями висла на ногах, хлюпала под подошвами, а тяжелые колеса лестницы увязали в ней на три вершка. Сколь ни рвали люди жил, сколь ни надрывались надсмотрщики, сколь ни пыжился барабанщик, двигалась не быстрее сонной черепахи.

А как пошла дорога на подъем, стало и вовсе невмоготу. Начальник караула велел раскачивать лестницу, но колеса только глубже вязли в хлябях земных. На помощь прибежали два десятка человек, отряженных от тарана, стали толкать сзади, ухватились за свободные рукояти, но и это не помогло. Тогда пособили легкие пехотинцы – привязали к передку веревки и впряглись, как волжские бурлаки. Мало-помалу лестница двинулась с места, тяжело кренясь на подъеме, норовя вырваться из рук и скатиться назад, передавив везущих.

Наконец удалось вытащить махину на ровное место. Солдаты выпряглись из своей сбруи и побежали вперед. Задние вернулись к своему тарану. Видя, что люди вконец обессилены, командир дал отбой. Рекруты попадали, кто где был. Мулла привалился головой к плечу Афанасия и засопел, размазывая по лицу грязь. Его непривычные к тяжелой работе руки тряслись.

– Что, брат, притомился? – спросил купец.

– Да уж, весьма. Не могли они слонов в эту тяжесть впрячь.

– Видать, слоны для боевых действий нужны, их утомлять да под стрелы подставлять негоже.

– А нас можно, значит?! – запальчиво воскликнул мулла.

– А что жизнь человека? Пшик. Эти помрут, бабы новых нарожают, – ответил Афанасий. – А смотри-ка, мы эту штуку почти до самых укреплений дотолкали. А я и не заметил за тяжестью.

– Да, – согласился мулла. – Я тоже.

– А какие сильные пушки в армии Мелик-ат-туджара, – покачал головой купец. – Смотри, перепахали как все. Ни единой живой души не осталось, – он ткнул пальцем в срытые брустверы, вывороченные корзины с камнями и деревянные башенки в полтора человеческих роста, от которых остались груды обугленных бревен, пахнущие горелым. Тел защитников видно не было – то ли свои унести успели, то ли землей сырой забросало.

– Да, инженеры у него что надо, такие вещи делают. Лифты подъемные для людей и тяжестей, машины для орошения, воду на высоту поднимающие, сады подвесные…

– То-то я смотрю, многое из того, что они придумали, и на военные надобности пошло, – Афанасий мотнул головой на механизм выдвижной лестницы.

– Есть такое, – потемнел лицом мулла. – Все, что хорошее придумает человек, все во зло умудряется приспособить.

К лестнице подошел начальник.

– Что разлеглись? Покатили дальше! – рявкнул он.

– Ну вот тоже, что все время бранится, зачем ругается? Нет, чтоб по-доброму сказать, – пробормотал мулла, с трудом разгибая спину и берясь за рукоять.

Афанасий кивнул, поплевал на натруженные ладони. Барабанщик залез наверх, на свое привычное место и снова начал выводить замысловатый ритм. В такт зашагали ноги рекрутов.

Они прокатили лестницу через разбитые пушками рогатки, коими защитники пытались перегородить проход, и въехали в неширокое ущелье меж двух насыпных стен. Укрепления были гораздо шире, чем казалось с гребня долины. Саженей двадцать в глубину. А насыпи столь высоки, что солнечный свет не попадал в проход, отчего в нем царил сырой мрак.

– Гадко тут, – поежился мулла. – И змей, наверное, много?

– Да уж, неприятное местечко, – согласился Афанасий. – Узкое. И стрелки отстали. А охранители наши босоногие вперед рванули что-то уж слишком резво.

– И правильно, кому ж хочется…

– Тихо, – прервал его Афанасий, которому за скрипом колес послышались странные звуки.

– Что такое? Что услышал?

– Да тихо, говорю! – рявкнул купец.

Командир воинов тоже что-то услышал. Взмахом руки он велел лестнице остановиться. Та замерла как вкопанная. Барабанщик выбил из своего инструмента короткую дробь и тоже затих. Осталось слышно только тяжелое дыхание рекрутов и… Непонятный шорох и скрип. Словно кто-то откапывался из-под земли, ломая крышку гроба.

– Мертвецы восстают, – вздохнул кто-то осипшим голосом.

– Аллах, защити, – пискнули с другой стороны.

– Не мертвецы то – засада, – пробормотал Афанасий негромко, будто надеясь, что враги не заметят ни их, ни титанического сооружения рядом.

Начальник потянулся к рукояти меча на поясе. Выкрашенное в черное стрела пронзила его шею, оборвала хрип, опрокинула лицом в сырую землю. Другая сбила с ног стоявшего рядом воина. Третья воткнулась в колесо около головы муллы и затрепетала оперением.

– Прячься! – крикнул ему Афанасий и толкнул под лестницу.

На земляных стенах появились силуэты индусов, попрятавшихся от обстрела и дождавшихся, когда одни воины уже пройдут, другие еще не втянутся в проход, и главное осадное орудие останется прикрытым лишь двумя дюжинами безоружных людей да горсткой охранников. У большинства в руках были огромные луки. Скрипнули, натягиваясь, тетивы, и осыпал людей внизу дождь стрел.

Хорасанские воины потеряли своего командира, но не потеряли присутствия духа. Подняв щиты, они прижались спинами к бортам лестницы, прикрывая себя и рекрутов. Индусы дали еще один залп. Несколько вскриков возвестили о легких ранениях. Поняв, что обстрелом они ничего не добьются, индусы выхватили кривые сабли и ринулись вниз. Хорасанцы с криками пошли им навстречу, стремясь слиться с нападающими, чтоб стрелки не отважились посылать новые стрелы.