— По Невскому к Литейному мосту.

И старик вдруг закручинился, захлопал себя по бокам негнущимися рукавицами:

— Сыны у меня тут… За сынами побегу. Успею, молодка?

Егоровна спокойно ответила:

— Успеешь.

Только обойдя весь свой район, подошли к Невскому.

Катя глядела прямо перед собой и не видела людей на тротуарах. Но всем существом своим почуяла: что-то вокруг начало изменяться. Какой-то гул по сторонам… И вдруг раздался пронзительный, как свист, вопль, настолько пронзительный, что Катя не разобрала слов.

У самого края тротуара румяный барин с красивой каштановой бородой грозил кулаком и тонким голосом кричал что-то. Его поддержал стоявший рядом молоденький военный с серебряными погонами на узких плечах:

— Предатели!

— О чем это они? — растерянно спросила Катя соседа.

Но тот вместо ответа проговорил с веселой угрозой:

— Ну что ж… Споем нашу боевую!

И сразу вспыхнула, разрослась, заполнила всю ширину улицы песня:

Смело, товарищи, в ногу…

Все, кто шел за плакатом, незаметно для себя построились в ряды, взялись за руки. Песня помогала соблюдать равнение. Вот и сердитый барин остался позади, исчез и молоденький военный с серебряными погонами на узких плечах — это был неизвестный Кате Трофимовой земгусар Евлампий Лешов, — остались позади и многие другие. Их были немало на тротуарах нарядного Невского, все они с беззвучной яростью разевали рты, — видно, ругались… А колонна с песней шла вперед.

Теперь это была уже не толпа. Это был отряд питерских рабочих, один из многих, вышедших в тот день на улицы города.

…В тот день у ворот фабрик и заводов с короткими речами выступали старые большевики, и рабочие принимали резолюции с приветом Ленину и его партии.

Раскрывались ворота, и знаменосцы выносили вперед обшитое золотой бахромой красное полотнище. У древка его с двух сторон становились члены вооруженной заводской гвардии.

В тот день прошли по улицам столицы кронштадтские матросы; вольный ветер колыхал над черными бушлатами ленточки бескозырок… Матросы шли, подчеркнуто щеголяя выправкой, строго держа винтовки с примкнутыми штыками: и воинский шаг и оружие свое они полюбили недавно. Сводный их отряд еще засветло выстроился почетным караулом на перроне Финляндского вокзала.

И гремели оркестры на площадях и проспектах, и всё новые колонны шли по городу.

Площадь у вокзала была по приказу властей оцеплена войсками. Командовал ими капитан с кукольно красивым лицом. Он с недоумением глядел на людское море, заливавшее окрестные улицы… И до конца понял свое бессилие, когда посреди этого моря показались зеленые броневики с красными флажками на башнях.

В тот день Гриша встретился с Тимофеем Шелягиным — в особняке, который носил название дворца Кшесинской; с недавнего времени правые газеты окрестили его «штабом большевиков». Название это, которому сторонники Временного правительства придавали бранный смысл, волею истории стало почетным.

По широким ступеням особняка в нагольном полушубке, перетянутом в талии широким армейским ремнем, спускался человек, в котором было что-то военное.

Гриша не сразу узнал в нем Шелягина.

Тимофей Леонтьевич, не останавливаясь, крепко сжал Гришину руку и возбужденно проговорил:

— Был у меня из авточасти паренек. Славный такой, латыш. Броневики из его части двинутся вместе с нами!

Шумов пошел следом за Тимофеем Леонтьевичем — и увидел Нину Таланову. Она стояла в вестибюле дворца Кшесинской и с независимым видом откусывала от ломтя черного хлеба.

— Ты что здесь делаешь? — сурово спросил ее Гриша.

— То же, что и ты, — ответила Нина.

— Я не жую хлеб.

— Напрасно.

Гриша посмотрел на нее в упор и увидел, как медленно, чудесно изменялось ее лицо.

— Что с тобой?! — воскликнула Нина и слабым, беспомощным жестом протянула руку, словно хотела погладить его по щеке. — Похудел-то как! Голодаешь?

— Ничего не голодаю, — ответил он, с горьким наслаждением чувствуя свою непримиримость, — просто устал. Время такое.

Нина полезла в карман шубки и вытащила еще один кусок хлеба:

— Ешь!

И так как он не только не взял, но даже отвернулся от нее, продолжая упиваться своей жестокостью, Нина приказала:

— Возьми сейчас же! Нам долго идти сегодня вместе… Может быть, целый день.

Гриша вспомнил: ведь он хотел спросить у Тимофея Леонтьевича, с какой колонной ему идти.

Впрочем, что спрашивать? С любой! С любой, которая пойдет сегодня к Ленину.

И так случилось в этот день, что Гриша шел по городу рука об руку с Ниной Талановой.

На Неве, во всю ширь реки, тесня одна другую, шли к морю тяжелые льдины.

— Не пробиться морячкам: ледоход!

Григорий Шумов оглянулся на возглас.

— Не пробиться! — надсаживаясь и побагровев, кричал могутный старик.

Рядом с ним стояли два огромных парня в армяках и плисовых шапках, какие носила в ту пору деревенская молодежь.

— Путиловцы идут, — сказал кто-то негромко, с уважением.

Старика, кричавшего о моряках, заслонила колонна рабочих; они шли в ногу, военным строем, без песен. Впереди колонны развевалось огромное бархатное знамя.