Словно периферическим зрением, его мозг отметил сквозь лавину боли едва ощутимый укол иглы шприца в вену на сгибе локтя. Тотчас же по всему телу разлилась та боль, что граничит с блаженством. Брат Самэ полностью отдался ей, расслабившись и поглощая боль, словно живительную влагу.

Мирдза загнала машину в гараж, заперла и поднялась на третий этаж кирпичного четырехэтажного дома. Марта ждала ее буквально под дверью. Втащив сестру в квартиру, она сразу же вцепилась Мирдзе в отвороты полотняной куртки.

– Что все это значит? – возбужденно дыша, спросила она. Мирдза невозмутимо освободилась от ее захвата и сняла с себя верхнюю одежду и туфли. Прошла в гостиную, открыла бар и вынула из него бутылку водки, а из холодильника – пластиковую бутыль «Швепс Рашен». Налила водку в два высоких стакана, разбавила напитком, подвинула «лонг дринк» сестре и уселась на продавленный диван.

– Я надеюсь, ты помнишь, что сделал для нас Вадим? – спросила она, приподняв стакан на уровень глаз. Марта кивнула. Мирдза усмехнулась. – Так вот, он предупредил нас об опасности, которая угрожает нам из-за того, что мы просто знакомы с ним. И потому, что мы – такие же, как он.

– Ну и что? – агрессивно спросила Марта. – Только из-за этого нам пришлось покинуть дом и метаться по разным квартирам и городам?

– Марта, – терпеливо произнесла Мирдза, – пойми, мы – не такие, как все. И именно поэтому нам сейчас угрожает опасность. Есть организация, которая подгребает всех, подобных нам. И Крысо… Вадим хочет спасти нас от них.

– Как ты его назвала?

– Вадим.

– Нет, что-то ты сказала, типа «крысо…» Что?

– Крысолов, – с неохотой ответила Мирдза, назвав псевдоним того, кого и она, и Марта знали под именем Вадим.

– Крысолов, – повторила Марта, словно смакуя это имя, – Крысолов. Вот, значит, как его зовут на самом деле… Мы не люди?

Мирдза кивнула, ничего не сказав.

– И Вадим – не человек?

Мирдза помотала головой. Ей было трудно говорить,

– И мы – не люди?

Мирдза снова кивнула.

– Кто же мы?! – выкрикнула Марта. – Кто?!!

– Одно из двух, – негромко ответила Мирдза. – Смерть или новая надежда для человечества.

Ковалев снова лежал на знакомой крыше и на сей раз, прогретый за день битум согревал живот, в то время как холодный туман, наползавший с болотистой долины реки Смородинки, холодил лицо и спину. Бывшая советско-финская граница образца 1939 года все еще дышала холодом и мертвенной стылостью.

Старший лейтенант Ковалев поднял к глазам бинокль ночного видения, разглядывая территорию бывшего пионерского лагеря. Белые ночи позволяли все видеть ясно, как на ладони, но бинокль давал возможность разглядеть еще больше, до мимики на лице и папилярных узоров на пальцах. Полкилометра, а хоть руку протяни. Двенадцатикратный бинокль как-никак.

Два часа протянулись нудно и тоскливо. Стало холодать, но битум крыши все еще грел живот. Ковалев поудобнее передвинул кобуру – слава богу, наконец-то начальство разрешило таскать оружие и во внеслужебное время. Со скрипом, тягомотно – но разрешило. Правда, питерские коллеги говорили, что им этого не разрешали, но Ковалев почувствовал себя уверенней, ощущая приятную тяжесть «пээма» на поясе.

В двенадцать Ковалев бесшумно сполз с крыши и, укрывшись за сараем, закурил, пряча сигарету в кулаке, как привык курить в карауле еще в армии. Высосав сигарету «Apollo-Soyuz» в три затяжки, Сергей вернулся на крышу. И тотчас же замер, снова увидев знакомые ящики.

Он соскользнул с сарая, вынимая на ходу пистолет. Уже на земле он снял оружие с предохранителя и передернул затвор. И появился во дворе бывшего пионерлагеря, а ныне – пристанища секты в тот момент, когда босоногие и лысые послушники стали сгружать вторую партию ящиков.

– А ну-ка, ребятки, – негромко произнес Ковалев, – руки в гору. Становись на колени.

Сектанты послушно опустились на пятки, заложив руки за голову. Свободной рукой старший лейтенант рванул защелки одного из ящиков, и на землю посыпались завернутые в промасленную пергаментную бумагу АКМы и пустые магазины к ним. И в тот же момент левое плечо опера рвануло болью.

Слепо выстрелив в пространство, Ковалев бросился бежать. Пули, выпущенные из стволов с пэбээсами, рванули землю рядом с ним и доски забора в ограде лагеря, которую он ухитрился перемахнуть. Сделав большой крюк, Ковалев, зажимая простреленный бицепс, пробрался к дому, где помещался наблюдательный пункт Иваныча. В чьем-то огороде он остановился, сдернул брючный ремень, уронив на землю потертую поясную кобуру, перетянул им руку выше раны, остановил кровь.

На крыльце Иванычева дома Ковалев остановился. Пистолет, небрежно засунутый в карман куртки, сам прыгнул в руку. Дверь в домик, который Иваныч «временно снял в аренду», была приоткрыта, чего никогда не делал отставной участковый капитан Глуздырев. Осторожно прокравшись в дом, Ковалев обнаружил, как всегда, Иваныча в кухне, только из его спины торчала рукоятка ножа. А кассетоприемник видеокамеры зиял убийственной пустотой.