Вы просто боитесь, что нас станет больше и этот сраный мир выйдет из-под вашего мифического контроля. И не понимаете, что нам он не нужен. Даже ваши теплые сортиры и самое ваше великое достижение – пипифакс – тоже не нужен. Мы самодостаточны. Точнее – могли бы быть такими, если бы вы нас не калечили психически или не убивали. Нашими же руками.

Чистильщик махнул рукой и закурил. Он был опустошен. Все, что наболело годами, выплеснулось в один момент и больше ничего не хотелось. Хотелось лишь лечь на землю и долго лежать, слушая, как пробивается из-под земли молоденькая травка. Внезапно навалившаяся усталость обволокла его тело липкой паутиной. Но куратор, само собой, не желал оставить последнее слово за ним.

– Ты закончил? – сурово спросил Ник-Никыч. Чистильшик вяло кивнул головой. – Ну что ж, ты почти во всем прав. Руководство организации – это обычнейшие homo sapiens. Да, мы действительно боимся, что аномалов станет больше. Но ты видел детей аномалов?

– Боюсь, что их никто никогда не видел. – устало ответил Чистильщик. – Вашими стараниями…

– Неправда. Я сам видел парочку. Не скажу, что это доставило мне удовольствие. Они были уродливыми кретиническими животными, снабженными при этом всеми качествами, имеющимися у тебя – стремительностью, ночным зрением и прочими. И жаждой убивать все. что движется. Просто так, играя в охоту.

Чистильщик мотнул головой – ему почему-то не верилось. Ему сейчас ни во что не верилось.

– Давайте на сегодня закончим, – попросил он. – У меня просто нет сил. Завтра встретимся здесь же в любое удобное вам время. И вы выскажете свой вердикт относительно меня. До завтра.

Не слушая возражений, он встал и побрел прочь.

Женщина легко дотронулась до щеки Чистильщика, и тот досадливо дернул головой, словно его обожгли.

– Что, – спросила Мирдза, – тебя это нервирует?

– Нет, – ответил Чистильщик и замялся. – … не знаю. Все это как-то…

– Незнакомо, – продолжила Мирдза, – неестественно – для тебя. Не так ли?

Она пытливо заглянула ему в глаза. И Чистильщик быт вынужден согласиться:

– Да.

И отвести глаза. Это случилось с ним впервые, но он почему-то не мог врать в глаза этой женщине. Может быть, он любил ее; может быть, любви не существовало – был лишь жесткий комплекс, состоявший из эмоций, инстинкта воспроизводства, аппарата сравнения и предпочтения и собственнического чувства. Все равно солгать он не мог.

Словно спасая его, давая возможность уйти от трудного разговора, запищал пейджер на столе. Коротко выдохнув, Чистильщик схватил его и быстро пробежал глазами текст сообщения, удивляясь, почему не позвонили по домашнему телефону. Потом коротко матюгнувшись – беззвучным шепотом, почти мысленно, – вспомнил, что два часа назад собственноручно выдернул штепсель из телефонной розетки. Встал и с немного неискренним огорчением развел руками.

– Ладно уж, иди, – тихо сказала Мирдза, не глядя на него. И с какой-то тоскливой усмешкой в голосе добавила. – Крысолов…

Проникнуть незамеченным в этот маленький обветшалый двухэтажный дом не составило труда. Гораздо труднее оказалось быть бесшумным – проклятые половицы скрипели и стонали, как семидесятилетняя старуха, которую кто-то решился, так сказать, уестествить.

Крысолов, почти в прямом смысле, нюхом чуял, что в доме шесть человек – ребенок и пятеро взрослых. Один или двое сидели на кухне, в окне которой он увидел свет, подходя к дому. То ли они пили чай либо что покрепче, полуночничая, то ли дежурили. Их следовало вырубать первыми, но планировка дома была дурацкой – сразу за сенями и маленькой прихожей была проходная комната, типа гостиной или столовой, а из нее две двери вели в кухню и на лестницу. В комнате на диване спал богатырским сном здоровенный детина габаритами два-на-два, которого Крысолов надежно успокоил, сунув узкое лезвие трехгранного стилета – на манер шила или шабера – в ухо. Детина даже не вякнул, лишь судорожно всхлипнул, дернул ногами и перестал дышать. Крысолов выдернул стилет, вытер с него кровь и мозговую ткань о свитер детины.

И в этот момент понял, что вся операция не будет хирургически чистой, как это первое убийство. Сзади лязгнула щеколда и скрипнула дверь туалета, которую Крысолов не заметил. Мгновенно развернувшись, он левой рукой выхватил из-за пояса пистолет, тонкий ствол которого удлиняла короткая толстая трубка глушителя. Чувства были настолько обострены, что Крысолов услышал звонкий щелчок наколотого бойком капсюля, хлопок воспламенившегося порохового заряда и влажный шлепок удара пули в человеческое тело. Словно в замедленном кино увидел, как отошел назад затвор, неторопливо выбрасывая стреляную гильзу, как возвратился назад, захватив новый патрон и досылая его в патронник. Увидел, как получивший пулю точно между глаз, молоденький, бритый наголо паренек качкового вида падает, взмахнув руками, в угол прихожей, на какие-то ведра и садовый инвентарь, понял, что произойдет через долю секунды.

И в то же мгновение ощутил себя летящим в плавном настильном прыжке-кувырке к освещенному проему кухонной двери, попутно всадив две пули в электросчетчик. Успел максимально расширить зрачки. Грохот, отключение света во всем доме и приземление случились одновременно. Точнее, только Крысолов смог бы определить, что свет вырубился на несколько тысячных секунды позже, чем раздался грохот. Но ему было не до того. В полумраке – рассеянный свет дальнего уличного фонаря чуть-чуть разгонял ночную тьму – он ясно увидел сидящего за столом человека. Лежа на спине, вскинув руки над головой, дважды нажал на спуск. Обе пули попали в цель – чуть выше кадыка, снизу вверх прошили шею и затылочные доли мозга. Человек ткнулся лицом в стол.