Чтобы отвлечься, я наблюдала, как мать Майке приклонилась перед своей маленькой дочкой и встревожено посмотрела в её лицо.

– Ты что-то очень бледная, моё сокровище, - сказала она и стряхнула две травинки с её плеча.

Я опешила. Сцена показалась мне очень знакомой, как будто я уже её один раз видела - нет, как будто я сама пережила её. Конечно, мой обморок.

Трава на моей одежде. Мёртвая стрекоза в моих волосах. Точно так же на меня смотрела моя мама, когда я поздно пришла с установки Кнайппа. Её ссора с отцом в кабинете - а потом её странные вопросы, после того как я, как лунатик, ходила во сне...

Я быстро встала. Зачем врать, что у него иммунитет. Мама думала совсем по-другому. Неужели папа меня всё-таки атаковал? С удивлением Майке посмотрела на меня.

– Я поеду домой. Ты ведь знаешь, мой отец.

Из-за запаха жира и блинов меня снова затошнило. Я должна выбраться отсюда и поговорить с мамой, прежде чем папа придёт домой. Майке проводила меня до автобусной остановки. Пока я там ждала одна, из-за внезапной послеобеденной жары начало рябить на асфальте, и я поймала себя на мысли о том, что завороженно смотрю в сторону каждой из немногих проезжающих мимо меня машин. Нет. Никакого чёрного внедорожника. Никакого Колина.

Напротив паслись коровы, и если не приближался автомобиль, то стояла медитативная, по-летнему знойная деревенская тишина. Но в моей голове царила война. Я дрожала при мысли, что возможно папа похищал мои сновидения. Если что-то и принадлежало мне одной - так это были мои сны. Он мог взять у меня всё что угодно, но только ни это.

Наконец приехал автобус и отвёз меня в Кауленфельд. Дорогу от остановки до нашего дома я бежала. В виде исключения я нашла маму не в огороде, а в швейной комнате. На полу лежали несколько порванных кусков ткани, а на её лбу выступили маленькие капельки пота.

– Ну, Элиза, - сказала она мягко.

Элиза. Так называл меня всегда только папа.

– Мама!
– закричала я обеспокоенно.
– Ты думала, он меня атаковал, не так ли? Ты думала, он атаковал меня! Почему ты ничего не сказала мне, почему ты меня не увезла? Как ты можешь жить с кем-то, как он? Как ты это допускаешь?

– Я могу, - сказала она твёрдо, выключила швейную машинку и положила свои руки на колени.

Земля из огорода оставила чёрные края под её коротко подстриженными ногтями. И всё равно я считала её руки красивыми. Умелые руки. Мои собственные выглядели слишком нежными и бледными по сравнению с её.

– Но ты думала, что он что-то мне сделал! Это правда, не так ли?

Мама сделала глубокий вздох.

– Нет, это не так. Я просто боялась, что это могло случиться. Но думать - нет, я об этом не думала. В этом есть разница.

Я слишком поторопилась с выводами. И я ошиблась.

Я не знала, что на это сказать. Убеждала ли она себя, что это так, или это было действительно правдой?

– Ты ведь всё ещё видишь ночью сны, не так ли?
– спросила она меня спокойно. Я кивнула.
– И у тебя нет депрессии или тенденции к суициду?

– Ну, - проворчала я.
– Как на это посмотреть. Последние два дня не были легкими. Но в принципе, я бы ещё с удовольствием немного пожила.

Я села, скрестив ноги, на пол. Я больше не могла стоять. Всё это было слишком для меня. Мама опустилась возле меня и взяла меня за руку.

– Ты должна поверить мне, что Лео никогда ничего мне не делал. У нас есть соглашение. Иначе я сплю в комнате для шитья. Долгое время я не хотела оставлять тебя с ним одну, и Пауль тоже. Я всегда брала вас с собой, помнишь?

Да, конечно, я помнила короткие поездки к бабушке или в горы, Пауль и я на заднем сидении маминого гремящего жука, на котором иногда прямо при езде срывало крышу, а при переключении скоростей он издавал адский шум. Мне казалось это классным. Паулю обычно тоже.

– Но потом я стала всё более чётко понимать, что на тебя и на Пауля он смотрит иначе, чем на меня.

При этих словах я почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Как же папа смотрел на маму? Голодным взглядом? Как она чувствовала, что ей нужно исчезнуть?

– И ты оставляла нас с ним одних, - прокричала я с упрёком. – О, чёрт, мама, - вырвалось у меня яростно.
– Он смотрит на тебя иначе, чем на нас? Что ты вообще делаешь?

– Он не смотрит на меня, как чудовище. Елизавета, он не монстр. Если хочешь, можно сказать, что он болен. У него проблемы со сном. И я люблю его. Я не могу взять и бросить человека только потому, что он изменился. Многие люди уходят, но я не хотела и не могла так сделать.

Он не смотрит на меня так, что мне становиться страшно, скорее взглядом, полным боли. Понимаешь? А если становится совсем плохо, я исчезаю.