– Отвези меня домой, папа, - попросила я прежде чем ослабела, и, потеряв сознание, опустилась на прохладные, зелёные простыни операционного стола. Только в воскресенье вечером мама пришла в себя от шока, пошла на кухню и поджарила пару сочных стейков. Сначала их запах завлёк папу, в то время как я сидела на кровати и массировала свои ноющие от боли виски.

Нога постоянно пульсировала, но температуры у меня не было. Когда я услышала, как стучат столовые приборы, я схватила свои костыли и заковыляла вниз. Мама и папа сидели молча друг против друга, не смотря друг на друга и не говоря друг с другом. Я взяла себе стейк и посмотрела сначала на маму, потом на папу. Они смотрели мимо меня.

– Я хочу к нему, - прервала я напряжённую тишину.
– Сейчас.

Мама уронила нож. В уголках её глаз блестели слёзы. Папа глубоко вздохнул и посмотрел на меня. У меня застрял кусок мяса, который я как раз жевала, в глотке. Поспешно я схватила стоящий на другом конце стола стакан маминого вина и выпила его одним гладком. Кислота жгла в моём горле.

Папа встал.

– Тогда пойдём со мной, Елизавета.

– Нет, - прошептала мама.

– Почему нет? Ты ведь хотела, чтобы она узнала правду, - сказал папа с суровостью в голосе.

«Какую правду?» спрашивала я себя, и чувство угнетения невыносимо возросло.

Мама вздрогнула и посмотрела не него сердито.

– Я хочу этого, и в то же время не хочу. Так же как я хочу быть с тобой, а иногда вот не хочу.

– Не могли бы вы обсудить свои проблемы в отношениях позже?
– упрекнула я их.
– Вы ведёте себя весьма по-детски.

Не двусмысленным движением руки папа показал мне следовать за ним. Двадцать молчаливых минут позже мы стояли в пустом тёмном крыле клиники, над закрытым отделением, друг против друга.

– Он там, - сказал папа и показал на тяжёлую, железную дверь.
– Пять минут, - добавил он.
– Я буду ждать здесь.

Хотя мне это не нравилось, но мой инстинкт подсказал мне, что я правильно сделаю, если позволю ему остаться поблизости. Почему только он так быстро согласился с моей просьбой? Это было на него не похоже. Я проковыляла к двери, нажала на заржавевшую ручку и распахнула её.

– Колин!
– Я хотела броситься к нему, но его взгляд остановил меня.

– Нет, Эли, оставайся там, где стоишь, - закричал он предупреждающе.

Я остановилась.

– Почему?
– начала я, но ему не нужно было ничего объяснять.

Колин сидел в углу этой пустой комнаты на шатком стуле, руки связаны за спиной. На нём всё ещё были его изодранные брюки и рваная рубашка, но очевидно, он смог помыться. Его глаза сияли лихорадочным блеском и были окружены тёмно-синими тенями. Везде на лице просвечивали вены фиолетового цвета. Жёстко выступали скулы под натянутой кожей. Он выглядел больным. И очень голодным. И потом было что-то ещё, что я не хотела признавать, но и не могла игнорировать. Это меня пугало. Колин пугал меня. Теперь его грудь затряслась, и рычание вырвалось у него из горла.

Резко он отвернулся и стал смотреть на луну, которая проглядывала через маленькое зарешеченное окно. Снаружи, где-то вдалеке, я услышала волчий вой. Руки Колина потянули за верёвки. Но они были так туго перевязаны, а также прицеплены к трубе батареи, что он не мог от них избавиться. Ни в этом состоянии.

Я даже не пыталась остановить слёзы. Боль в горле была невыносима и доходила до самого сердца.

– Почему он связал тебя?
– рыдала я.

– Я хотел так, - сказал Колин хрипло. Он не смотрел на меня.
– Так будет лучше.

Мои слёзы капали на грязный пол и оставляли тёмные круглые пятна. Они были попросту растрачены. Чисто бесполезная трата. Несмотря на предупреждение Колина, я подошла к нему, наклонилась и подставила щёку к его холодному рту. Мои костыли с грохотом упали на пол. Опять его грудь задрожала, а его язык жадно облизывал мою кожу. Я опустилась на свои дрожащие колени. Это было не так, как обычно. С каждой слезой, которую он съедал, из моего тела выходила сила. Но я стиснула зубы, вытеснила безумную боль в ноге и выдержала всё до конца.

Я должна была плакать, потому что в противном случае задохнулась бы, а он был голоден. Всё было просто. Мы помогали друг другу. В конце концов, я могла потом пойти домой и съесть остатки маминого стейка. Когда мне стало немного легче на душе и я могла держаться на ногах только прилагая огромные усилия, Колин, застонав, оторвался от меня.

Я протянула руки вверх, поднялась, опираясь на его плечи, к нему на колени и опустилась на его грудь. Я поцеловала его голую кожу. На ощупь она была как замороженная. Я позволила моим губам подняться вверх - да, здесь на его горле мои слёзы оставили тёплый след. Рокот в его теле, который только что был не регулярным и принуждённым, стал более спокойным и ритмичным. Какое-то время мы молча ждали, пока у меня снова не появилось немного энергии, а тёплый участок на горле Колина достиг его груди.