– Елизавета!
– Папа смотрел на меня, не веря своим глазам, потом он последовал за нами. Дверь с грохотом закрылась. Ещё раз за нами раздался хриплый стон женщины, которая только что безумно кричала. Где-то капала сточная труба, и пахло дезинфицирующим средством и строительными отходами.

– Ничего ему не делай, - умоляла я, но Колин снова вернулся в свою медитативную неподвижность, глаза закрыты, тело как из камня.

– Елизавета, - сказал папа ещё раз и смотрел на меня озадаченно, прежде чем его взгляд обратился к Колину и потемнел.

– Ладно, хорошо, - сказала я невнятно.
– Он не убежал. Он с ней сражался. А я... я его оттуда вытащила, и если ты нам сейчас не поможешь, тогда я перееду завтра к Паулю и никогда больше не вернусь. Никогда!

– Ты становишься всё тяжелее, - пожаловался Тильман и присел на колени. Я скользнула к стене. С нескрываемым очарованием я наблюдала за тем, как свежая ярко-красная кровь вытекла из моей раны на пол.

– Я не позволю шантажировать себя, Елизавета, - сказал папа. Это прозвучало не очень убедительно.

Испуганно он смотрел на мою рану. Храбро я дотронулась до крови и нарисовала ей лицо на полу.

– Хорошо, - захихикала я.
– Тогда завтра я поеду к Паулю и умру там. Ха-ха.

К лицу на полу я добавила два огромных уха, шею и большую грудь. Тщательно я выбрала место для сосков.

– Боже мой, да ребёнок полон галлюциногенов, - застонал папа и начал срывать с моего тела лишайники.
– Ты думаешь, что очень умная, - проворчал он и убрал ветку белладонны из моего пояса.
– Но то, что она, в их присутствие - он бросил сердитый взгляд в сторону Колина, - становиться во много раз сильнее, если носить её непосредственно на теле, а тем более при потери крови, наверное, ускользнуло от тебя при твоей экскурсии в ботанике.

– Я даже выпила, - объявила я гордо.

– О Боже, - застонал папа и похлопал меня по щекам, чтобы я не заснула. Я укусила его за палец.

– Ах, значит, в этом был смысл с этими растениями, - позабавился Тильман. - Господи, Эли, я уже подумал, что ты совсем сошла с ума.

– Так тоже можно сказать, - проворчал папа, который как раз запутался в мамином чёрном куске материи.
– Что ты вообще тут делаешь?

– Ладно, я думаю мне пора исчезнуть, - пробормотал Тильман подчёркнуто безучастно и направился к лестнице.

– Ключи от машины, - прозвучало сердито от стены, возле которой присел Колин.

Он протянул руку, раскрыв ладонь. Я снова захихикала и начала задумчиво заплетать папины волосы в маленькие косички, в то время как он упрямо боролся с корнем мандрагоры, который застрял у меня в воротнике.

– Ну, хорошо, - недовольно пробормотал Тильман и уронил ключ в руку Колина.
– Можно мне тогда брать у тебя уроки каратэ?

– Убирайся сейчас же!
– закричал папа, разозлившись.

– Я уже ушёл, - сказал Тильман примирительно.
– Я позвоню тебе, Эли.

– Если буду ещё жива, то возьму трубку, - усмехнулась я довольно. Папа вытянул последнюю ветку из моих волос и пошёл вверх по лестнице на верхний этаж. Я могла слышать, как он между всего ремонтного оборудования распахнул дверь.

– Давай сюда!
– приказал он.

Колин сбросил с себя своё неподвижное, как камень, состояние и метнулся напоминающими кошачьи движения шагами вверх по лестнице и в комнату, из которой затхлый воздух дошёл до меня. На одно мгновение моё сознание прояснилось, и я хотела последовать за Колином. Но папа уже снова был возле меня. Предупреждающе он обхватил меня за запястье.

– Так, моя девочка, а теперь мы позаботимся о тебе.

– Это, наконец, то всё?
– спросила я. Меня вырвало два раза на папины штаны, потому что он не посмел дать мне обезболивающего, в то время как промывал и зашивал рану. Потому что я всё ещё находилась не в таком уж и не неприятном кайфовом состоянии, о котором никто не знал, как долго оно продлиться.

Как принцесса, я восседала на операционном столе и смотрела, как спокойно работали папины руки. Умело он протянул чёрную нитку через края раны и завязал узел.

– И это был действительно ...?

– Дикий кабан, - успокоила я его, растягивая слова. Я приставила пальцы к своим ушам, чтобы имитировать острые бивни кабана, наклонилась вперёд и закричала: - Бу!

Папа взял, качая головой, бинт.

Когда остались видны только мои пальцы под белыми повязками, облака за молочными стёклами продвинулись в сторону, и показалось утреннее солнце. Яркие лучи упали на скальпели, и они заблестели серебром. Папа и я зажмурили глаза и отвернулись. Мой дурман так же быстро улетучился, как и появился, и боль жестоко захватила весь мой разум и чувства.