— Генерал, вы пошатываетесь. Обопритесь на меня.

Я отвёл его протянутую руку.

— Мне хорошо, Варелла. Давно, очень давно не было так легко.

На повороте аллеи открылся двухэтажный дом на два десятка окон в каждом этаже. Бертольд Козюра торжественно произнёс:

— Лаборатория хронофизики, генерал. Я говорю о втором этаже, где аппараты, искривляющие наше унылое однолинейное время.

Бертольд Швурц с некоторым опозданием добавил:

— А на первом раскалываем тяжёлые ядра атомов, чтобы извлечь их внутреннюю энергию. А также соединяем маленькие ядра в ядра побольше. Это трудней, зато выход энергии ещё больше.

Первый этаж — помещение с заводской цех — было заполнено механизмами, а людей я не увидел: Швурц объяснил, что лаборатория автоматизирована. В закрытых механизмах что-то не то вываривалось, не то неслышно взрывалось, не то вообще нацело исчезало, а конечным результатом становилась зарядка больших аккумуляторов в подвале. Аккумуляторы обеспечивали энергопитание и самих лабораторий, и домика, в котором я жил.

На верхнем этаже механизмов было поменьше. В углу лаборатории высился экран в два человеческих роста и на всю ширь межоконного проёма. Он походил на наши стереоэкраны, но вместо отчётливых картин по нему плыли клочья синего тумана, из синих клочьев вырывались оранжевые пламена, накаливались, рассыпались по экрану и гасли.

— Пейзаж иномира! — торжественно возгласил хронофизик. — Самый близкий наш сосед, такая же планета, моя далёкая родина.

— Пока я вижу только туманные пятна. Если это и пейзаж, то не предметный, а иллюзорный. Не думаю, чтобы реально существовали планеты из смеси тумана и вспышек.

Козюра подошёл к столу рядом с экраном. На столе покоился другой экран, маленький, мутный. Козюра нажал какие-то кнопки, потрогал какие-то рычажки и повернулся ко мне.

— Фокусировка во времени требует не только знаний, но и искусства. Сейчас вы видите на большом экране облик одного района инопланеты, суммированный за сто лет. Вам неясно? Поясню. Если взять ваше лицо, каким оно было, скажем, тридцать лет назад, и наложить на него все изображения вашего лица за последующие годы, то вряд ли вы получите отчётливый образ. Изменившиеся черты будут смазывать прежние, вместо чёткой фотографии получится что-то расплывчатое. Сейчас я сфокусирую столетие инопланеты в месяц, даже в день, даже в минуту — иногда и до секунды удаётся — и тогда вы увидите нашего соседа в сопряжённом мире.

Хронофизик произвёл ещё какие-то манипуляции кнопками и рычагами, и на малом экране появилось фиолетовое пятно. Сперва оно захватывало почти весь экран, потом стало сжиматься, накалялось. Я отвёл глаза и не уследил превращения пятна в точку, слишком уж нестерпимым стало сияние. Зато на большом экране пропал туман и выступили дома, мачты, столбы и — вдалеке — деревья. А по центру экрана в мою сторону пролегла широкая каменная дорога. На дорогу вдруг рухнула с неба исполинская машина с крыльями и с рёвом понеслась на меня. Мне показалось, что она сейчас раздавит меня своим чудовищным корпусом, проедется по мне целым кустом колёс. Но машина остановилась, с одного бока у неё открылись дверки, из дверок высунулись лестницы, по лестницам сбегали люди с чемоданами и пакетами — много людей, мужчин и женщин. Я не мог охватить глазом эту толпу. Она была слишком большой для моих двух глаз.

— Да это водолёт! — воскликнул я. — Но какой огромный! И на колёсах, без кормовых и тормозных дюз. Как может двигаться такое страшилище?

— На моей старой родине такие машины назывались не водолётами, а самолётами, — отозвался хронофизик. — Ручаться не могу, у меня при переброске из одной вселенной в другую так повредило память… Одно помню: на той планете и понятия не имеют о сгущённой воде. Двигатели там используют дерево, уголь, нефть…

— Как же они обеспечивают полив своих полей? Без энерговоды даже дохленького циклона не создать.

— Там вообще не создают своих циклонов. Ограничиваются влагой, поставляемой самой природой. И дожди идут не по программе, а от случая к случаю.

И летящий на экране самолёт, в десяток раз превышающий самые большие наши водолёты, был маловероятен. Но то, о чём повествовал хронофизик, было не маловероятно, а немыслимо.

— Подумайте о своих словах, Козюра! Цивилизованное общество не может существовать, если полагается только на милости природы. То засуха, то наводнение, то голод, то изобилие. С этим нельзя примириться!

— Не смею возражать, господин заместитель… Разрешите продолжить? Фокусирование во времени оставляю, буду передвигать стереоглаз в пространстве.

— Разрешаю. Передвигайте.

Картина на экране переменилась. Из огромного самолёта ещё выбирались пассажиры, но сам он быстро отдалялся, будто я мчался не то в самолёте, не то в водолёте и оглядывал окрестности… Сперва это были засеянные поля, потом квадратики лесов, деревья как деревья. А затем стереоглаз приблизился к городу и помчался над ним. Я закричал Козюре:

— Помедленней, чёрт вас возьми! Не успеваю разглядеть.

Город меня потряс, только этим могу объяснить ругань: я не из любителей брани. Город был удивителен. Скажу сильней — он был невероятен. Но он был, я видел его улицы, его площади, его здания. Стереоглаз показывал его с высоты, но куда ни хватал луч, всюду виднелись дома, только дома, одни дома, лишь кое-где раздвинутые островками парков. В этом городе могло бы поместиться с десяток наших городов, даже таких, как Адан или Забон. Поверить в это было невозможно, но глаза утверждали, что это так.