Мистер Брэдшоу нанял в городе настоящую кухарку на месяц, к крайнему негодованию его собственной кухарки Бетси. От злости та сделалась ярой сторонницей мистера Крэнуорта, едва услышав о намерении отнять у нее неограниченную власть в кухне, где она царствовала целых четырнадцать лет. Миссис Брэдшоу, когда у нее выпадала свободная минутка, вздыхала, жаловалась и удивлялась, зачем их дом превращают в гостиницу для этого мистера Донна, ведь Крэнуорты никогда не приглашали к себе избирателей, а они живут в Крэнуортхолле чуть ли не со времен Юлия Цезаря, и если это не старая почтенная семья, то она уж и не знает, кто они такие.

Хлопоты несколько смягчили Джемайму: для нее тоже нашлось дело. Она совещалась с драпировщиком; утешала Бетси до тех пор, пока та не смолкала, продолжая молча сердиться; убеждала мать прилечь и успокоиться, а сама ходила покупать различные вещи, нужные для того, чтобы сделать дом поудобнее для мистера Донна и его представителя, друга парламентского агента. Сам агент так и не появился на сцене, но тем не менее дергал за все ниточки. Его друг — некто мистер Хиксон — был, как говорили, не имеющим практики адвокатом. Однако сам он высказывал сильное отвращение к закону — «большому надувательству» со всеми его закулисными интригами, раболепством, приспособленчеством и бесконечными обременительными формальностями, церемониями и устаревшими, мертвыми словами. Поэтому, вместо того чтобы поддерживать реформу законодательства, мистер Хиксон красноречиво выступал против нее, причем говорил таким жреческим тоном, что оставалось только удивляться, как он мог быть дружен с парламентским агентом, о котором мы уже упоминали. Однако сам мистер Хиксон утверждал, что борется только с пороками закона, делая все от него зависящее, чтобы возвратить в парламент некоторых его членов, обязавшихся произвести законодательную реформу по его, мистера Хиксона, плану. Однажды он высказался очень доверительно:

— Если бы вам нужно было уничтожить чудовище с головами гидры, стали ли бы вы сражаться с ним на шпагах, как с джентльменом? Разве не схватили бы вы первое, что попадется под руку? Так я и поступаю. Главная цель в моей жизни — это реформа английского законодательства. Стоит либералам получить большинство в палате, и дело сделано. И я считаю себя вправе пользоваться человеческими слабостями для достижения такой высокой и даже святой цели. Само собой разумеется, если бы люди были ангелы или просто безукоризненно честны и неподкупны, мы бы и не стали их подкупать.

— А могли ли бы вы их не подкупать? — спросила Джемайма.

Разговор шел за обедом у мистера Брэдшоу, где собралось несколько гостей по случаю встречи мистера Хиксона; в числе их был и мистер Бенсон.

— И не могли бы, и не стали бы, — ответил пылкий адвокат, пренебрегая в горячности сущностью вопроса и сразу выходя в безбрежное море своего красноречия. — Однако при настоящем положении вещей те, кто хочет достичь успеха даже в добрых делах, должен снизойти к людским слабостям и действовать разумно. И потому я еще раз повторю: если мистер Донн — это тот человек, который соответствует вашим намерениям, и у вас добрые, высокие, даже святые намерения…

Мистер Хиксон помнил, что его слушатели — диссентеры, и решил почаще употреблять слово «святой».

— …тогда, говорю я вам, мы должны отбросить излишнюю деликатность, которая годилась бы для острова Утопия или тому подобного места, и принимать людей такими, какие они есть. Они скупы, и не мы сделали их такими, но раз мы имеем с ними дело, то придется учитывать их слабости. Они беспечны, неблагоразумны, за ними числятся маленькие грешки, и наш долг смазать эти винтики. Славная цель — реформа законодательства оправдывает, по моему мнению, все средства ее достижения — то законодательство, от занятий которым я вынужден был отказаться, поскольку был слишком совестлив!

Последние слова он произнес негромко, как бы про себя.

— Не следует делать зла для того, чтобы достичь блага, — сказал вдруг мистер Бенсон и сам испугался того, как громко прозвучали его слова. Перед этим мистер Бенсон долго молчал, и теперь его голос как бы вырвался на волю.

— Воистину так, сэр, воистину, — ответил мистер Хиксон, поклонившись. — Это замечание делает вам честь.

Мистер Хиксон пересел на другой конец стола и принялся делиться своими соображениями о выборах с мистером Брэдшоу и двумя одинаково горячими, но не одинаково влиятельными сторонниками мистера Донна.

Однако мистер Фарквар повторил слова мистера Бенсона и на том конце стола: он и Джемайма сидели подле миссис Брэдшоу.

— Но при нынешнем положении дел, — добавил мистер Фарквар, — как говорит мистер Хиксон, трудно действовать по этому правилу.

— Ах, мистер Фарквар! — с негодованием и со слезами разочарования в глазах воскликнула Джемайма.

Ее рассердила речь мистера Хиксона. Возможно, причиной ее гнева послужили и попытки гостя полюбезничать с дочерью своего богатого хозяина, которые она отвергла с отвращением женщины, чье сердце уже занято. Джемайме сейчас хотелось быть мужчиной, чтобы высказать свое негодование насчет этого смешения правды и лжи.

Она была благодарна мистеру Бенсону за его ясное и краткое высказывание, исполненное высшей силы, против которой было нечего возразить. И вот теперь мистер Фарквар встает на вражескую сторону. Это было очень неприятно.

— Послушайте, Джемайма, — сказал мистер Фарквар, тронутый и даже втайне польщенный тем, что его слова произвели на нее такое впечатление, — не сердитесь на меня, позвольте мне объясниться. Я пока сам себя не вполне понимаю, и я хочу задать мистеру Бенсону очень щекотливый вопрос, о котором я попрошу его высказать свое мнение серьезно. Мистер Бенсон, могу я спросить вас, находите ли вы возможным всегда строго держаться этого правила в своих поступках? Потому что если вы не всегда его придерживаетесь, то что же говорить о других? Не встречаются ли такие случаи, в которых необходимо достигать добра посредством зла? Я не говорю так беспечно и самонадеянно, как тот человек, — сказал он, понижая голос и обращаясь исключительно к Джемайме, — я действительно хочу знать, что ответит мистер Бенсон, потому что я не знаю никого, чье слово было бы более весомым.