Отеревъ рукавицей длинную бороду, онъ спросилъ у нищихъ:

— Поди, скоро кончится обдня-то, православные?

— А теб зачмъ? — тотчасъ-же отнесся къ нему Андронычъ. — Здсь просить милостыню нельзя.

— Я дальній, милостивецъ. Я проходомъ.

— Все равно уходи. Здсь своя нищая братія, приходская.

— Вологодскій, благодтель. Я Христовымъ именемъ въ Іерусалимъ пробираюсь.

— Ну, и пробирайся. А здсь стоять нельзя. Проходи! — говоритъ Андронычъ, длая движеніе.

— Мн бы малость на обдъ пособрать — я и доволенъ.

— Уходи, уходи! Мы къ теб въ Вологду обдать не ходимъ, — заворчала одна изъ старухъ.

— Ну, миръ вамъ!

Старикъ странникъ поклонился и сталь уходить изъ притвора.

Показались выходящіе изъ церкви богомольцы…

Въ открытые двери слышалось пніе «Буде Имя Господне благословенно».

Старухи и старики оживились. Образовались плотныя шеренги. Протянулись руки.

— Милостыньку, Христа ради. Подайте благогодтели, — послышалось на нсколько ладовъ.

Баба въ нагольномъ полушубк протискалась мимо выходящихъ изъ церкви богомольцевъ, стояла уже въ притвор и протягивала руку. При сильно хлынувшей изъ церкви толп отогнать ее нищимъ было уже невозможно. Впору было только слдить за сующими милостыню. Нкоторыя пожилыя женщины купеческой складки останавливались и, подавая три копйки, требовали дв копйки сдачи. Кто-то разронялъ мдяки, сталъ наклоняться, чтобы поднимать ихъ, но его столкнули и онъ упалъ. Это была женщина. Ее подняли и она говорила:

— Вдь больше чмъ на гривенникъ. Ну, да ужъ нищей братіи счастье. Вы, старушки, потомъ поднимите. Поднимите и подлитесь.

— Подымемъ, матушка… Спасибо… Тлу во здравіе вамъ, души во спасеніе.

— Подлитесь пополамъ… — произносить кто-то.

— Да какъ тутъ длить-то, батюшка? Вдь это старый грошъ, — откликается нищая.

Франтикъ въ пальто и бломъ кашне увивается около молоденькой двушки съ ротикомъ; сложенныхъ въ сердечко.

— А я васъ вчера за всенощной искалъ, искалъ, такъ и не могъ найти. Гд вы стояли?

— Я нарочно отъ васъ скрылась, — отвчаетъ двушка и превращаетъ ротикъ въ форму бантика.

— На построеніе храма Господня! — звучитъ надъ ея ухомъ уже на ступенькахъ паперти голосъ монашеньки со сборной книжкой.

Это раздается слва. А справа слышится тенористый возгласъ:

— На обгорвшій храмъ святого великомученика…

Два форменныхъ чиновничьихъ пальто разговариваютъ, протискиваясь на паперть:

— Вы что-же вчера сдлали?

— Можете себ представить: шесть съ полтиной проигралъ. А вдь какъ везло сначала! Игралъ съ выходящимъ. Но потомъ начали попадаться такіе игрочки, что мы то и дло шлемы прозвывали.

Толпа выходящихъ изъ церкви пордла. Выходили въ одиночку только оставшіеся въ церкви на молебенъ. Показалась енотовая шуба. «Чиновница» тотчасъ возгласила:

— Батюшка, Иванъ Васильичъ, съ ангеломъ, кормилецъ! Желаю здравствовать вамъ и всему семейству вашему.

Шуба въ недоумніи останавливается.

— Откуда ты знаешь, бабушка, что я имянинникъ?

— Милостивый благодтель, я у васъ въ дом на задворкахъ пятый годъ живу. Сегодня дворники сказывали.

Шуба подаетъ «чиновниц» пятачокъ.

Шубу окружаютъ и другія старухи и старики.

— А намъ-то, батюшка, кормилецъ, Иванъ Васильичъ, святую милостыню Христову, — слышится на вс голоса и протягиваются руки. — Съ превеликимъ торжествомъ вашего ангела. О вашемъ здравіи!..

Шуба обозрваетъ толпу и теряется.

— У меня совсмъ птъ мдныхъ… — произноситъ шуба. — Вотъ два пятіалтынныхъ. Подлитесь.

— По пятачку, батюшка, милостивецъ? спрашиваетъ старуха въ заячьемъ чепчик, принявшая деньги.

— Какое по пятачку! Вишь, васъ здсь сколько! По копйк.

— А ей-то какъ-же, той-то старушк, первой-то далъ пятачокъ?

— Ну, ужъ что съ воза упало, то и пропало. А вамъ по копйк.

Шуба удаляется.

— Покажи сколько далъ! Покажи! Показывай, безъ утайки! — пристаютъ нищіе къ старушк въ заячьемъ чепчик.

Начинается длежъ. Опять споръ. Вступается Андронычъ. Тремъ недосталось.

— Зажулила три копйки. Хамка! Экая короткая совсть! Безстыдница! — раздается среди старухъ.

Обдня въ церкви кончилась. Служили молебенъ. Богомольцы расходились во время молебна, не дожидаясь окончанія его. Изъ трехъ одинъ наврное подавалъ милостыню, но совалъ деньги большею частью первымъ двумъ-тремъ нищимъ, стоявшимъ ближе къ церковной двери. Нкоторые, въ особенности женщины, даже оправдывались передъ нищими за малую подачку, говоря:

— Ну, ужъ не взыщите. Больше ничего нтъ. Что было, все раздала: на свчку, въ кружку, на блюдо, вамъ. Остальнымъ ужъ въ другой разъ когда-нибудь.