— Знаю, — отвечает Жерар.

Везет ему на рассудительных парней.

Колонна выбегает на ярко освещенную аллею. Бег внезапно замедляется. Теперь пленники идут мерным шагом в лучах прожекторов. По обе стороны аллеи высятся колонны, а на них орлы со сложенными крыльями.

— У, сволочи! — говорит парень.

Наступает относительная тишина. Должно быть, эсэсовцы переводят дух. Собаки тоже. Слышно только хлюпанье тысячи босых ног по снежной слякоти, покрывающей дорогу. В ночи шелестят деревья. Сразу стало вдруг очень холодно. Ноги окоченели и не гнутся, как деревяшки.

— Сволочи! — шепчет парень во второй раз.

Спора нет.

— Далеко загадывают, бандиты, — замечает парень.

И усмехается.

Интересно, что, собственно, имеет в виду парень. Но Жерару неохота спрашивать, почему тот сказал: далеко загадывают, бандиты. С тех пор как они резко замедлили шаг, он вдруг сразу мучительно почувствовал пронизывающий холод и отсутствие своего друга из Семюра. От вспухшего колена по всей ноге, по всему телу расходятся острые боли. Впрочем, и без слов ясно, что хотел сказать рассудительный парень. Эта аллея, эта каменная колоннада сооружены с расчетом на долгие годы. Лагерь, к которому их гонят, не какая-нибудь временная постройка. Жерару уже пришлось однажды, давным-давно, идти к лагерю — через Компьеньский лес. Как знать, может, парень, что шагает справа от него, тоже был в партии, которую гнали через Компьеньский лес. Жерару везет на совпадения. Надо бы взять себя в руки и подсчитать, сколько дней прошло с того перехода через Компьеньский лес, ведь не такая уж это, в самом-то деле, давность. День ушел на переезд из Осера в Дижон. Их разбудили еще до рассвета, разом проснувшаяся тюрьма зашумела, громко прощаясь с уходящими. С галереи верхнего этажа до него донесся голос Ирен. На пороге 44-й камеры его стиснул в объятьях парень из Отского леса.

— Счастливо, Жерар, — сказал он, — может, еще встретимся. — Германия велика, — ответил Жерар. — Всякое бывает, — упрямо возразил парень из Отского леса.

Потом узкоколейка до Ларош-Мижен. Кажется, они довольно долго ждали дижонского поезда — сначала в кафе, переоборудованном под солдатский клуб. Жерар попросил позволения выйти по нужде. Но он был скован одной цепью со стариком крестьянином из Аппуаньи, а охранник, командовавший конвоем, не позволил их расковать. Жерару пришлось тащить старика за собой в уборную, хотя, собственно говоря, и ему самому в уборную идти было незачем. В такой обстановке о бегстве думать не приходилось. Потом они снова ждали на перроне под дулами наведенных на них автоматов. В ногу со всей колонной шагает Жерар по аллее, залитой ярким светом и покрытой снегом едва начавшейся зимы, а вслед за этой едва начавшейся зимой ему предстоит еще одна долгая зима. Он смотрит на орлов и эмблемы, чередующиеся на высоких гранитных колоннах. Парень справа от него тоже смотрит на них.

— Они теперь всюду понатыканы, — со знанием дела говорит парень.

Жерар снова пытается подсчитать ночи и дни пути, который близится к концу. Но выходит какая-то неразбериха. В Дижоне они провели всего одну ночь — это точно. Потом начинается путаница. Но по крайней мере одна остановка между Дижоном и Компьенем была. Жерар помнит, что провел ночь в какой-то пересылке на территории казармы, в обветшалом и полуразрушенном административном здании. Посреди камеры стояла печка, но ни матрацев, ни одеял не было. Какие-то парни в углу вполголоса пели «Не видать вам Лотарингии с Эльзасом», и Жерару еще подумалось, что это смешно и трогательно. Другие утешались на свой лад, сбившись в кучку вокруг молодого кюре из породы зануд, у которого на все случаи жизни припасены поучения. Жерару еще в Дижоне пришлось разъяснить ему, что к чему, и вежливо, но напрямик объявить, что он ни в какой духовной поддержке не нуждается. Это повлекло за собой сбивчивый спор о душе, который он теперь вспоминает с улыбкой. Потом Жерар свернулся калачиком в укромном углу, закутав ноги в пальто, ища тишины и наслаждаясь счастьем тех редких минут, когда ты в ладу с самим собой и на душе у тебя легко, потому что ты доволен тем, как распорядился собой и своей жизнью. Но тут к нему подсел какой-то паренек.

— Закурить не найдется, старик? — спросил он.

Жерар отрицательно помотал головой.

— Я не из запасливых, — добавил он.

Парень пронзительно рассмеялся.

— Я тоже, черт возьми. Я даже не догадался одеться по-зимнему перед тем, как угодить к ним в лапы.

И он снова засмеялся.

На нем и в самом деле был легкий пиджачок, брюки и рубашка с открытым воротом.

— Мне принесли пальто в тюрьму, — сказал Жерар.

— Это потому, что ты семейный, — говорит парень.

И опять заливается пронзительным смехом.

— Семья дело наживное, — говорит Жерар.

— Я уже сыт по горло семейным счастьем, — загадочно говорит парень.

Жерар мельком оглядывает парнишку. У того слегка ошалелый вид, он чуть-чуть не в себе.

— Ты не обижайся, — говорит Жерар. — Я малость вздремну. — А мне охота поговорить, — отвечает парень.

И в его худом, осунувшемся лице проступает что-то совсем детское.

— Поговорить? — переспрашивает Жерар, повернувшись к нему. — Я молчал несколько недель, — говорит паренек.

— Объясни толком.

— Очень просто, я три месяца просидел в одиночке, — говорит парнишка.

— А я сидел с Рамайе и иной раз думал, что, пожалуй, предпочел бы одиночку.

— Я предпочел бы Рамайе.

— Так плохо в одиночке? — спрашивает Жерар.

— Я твоего Рамайе не знаю, но предпочел бы Рамайе, это я верно говорю.

— Значит, ты не умеешь углубляться в себя, — говорит Жерар.

— Как это углубляться в себя?

Его взгляд все время тревожно блуждает.

— А вот так: застынь совершенно неподвижно, расслабь мышцы и потом читай стихи, перебирай в памяти ошибки, которые наделал в жизни, или рассказывай себе свою биографию, поправляя в ней кое-какие мелочи, а не то спрягай греческие глаголы.

— А я не учил греческого, — говорит парень.

Поглядев друг на друга, оба хохочут.

— Черт, вот досада, что курева нет, — говорит паренек.

— А ты попроси у нашего вояки кюре, — советует Жерар. — Может, у него найдется.

Паренек строптиво пожимает плечами.

— Спрашивается, кой черт я здесь сижу?

— Пора бы понять, — отвечает Жерар.

— Я и стараюсь. — Он не переставая стучит правым кулаком по левой ладони.

— Может, тебе и в самом деле лучше было оставаться дома, — говорит Жерар.