— Видно там что-нибудь? — спрашивает кто-то.

Это тоже привычный вопрос.

— Ничего, — отвечает один из тех, кто стоит ближе к окошку. — И вокзала нет? — спрашивают снова.

— Ничего, — слышится в ответ.

И вдруг по шпалам стучат сапоги.

— Идут.

— Наверно, обход делают, на каждой остановке делают обход.

— Спросите их, где мы.

— Правда, кто-нибудь там, спросите, скоро ли доедем до места.

— Так они тебе и ответят.

— Им плевать, что нам больше невмоготу.

— Еще бы, им небось не за то деньги платят!

— А бывает, что попадаются вежливые, они отвечают.

— Бывает, что медведь летает…

— Заткнись, мне правда попадались.

— Ну, значит, это исключение, которое подтверждает правило, старик.

— Да, кроме шуток, однажды в тюрьме Френ…

— Ну, завел шарманку, надоело.

— Да я только хочу сказать, что был со мной такой случай, вот и все.

— Да заткнитесь вы наконец, дайте послушать!

— Чего там слушать, делают обход, и вся недолга.

Но разговоры умолкают.

Стук сапог приближается, вот он уже возле самого вагона.

— Это солдат, он один, — шепчет парень, стоящий у окошка.

— Ну спроси у него, хуже не будет!

— Мсье, — окликает парень, — эй, мсье!

— Черт возьми, — усмехается кто-то, — да кто же так говорит с бошами. — А что, — возражает другой, — хочешь получить справку, соблюдай вежливость.

Раздаются иронические смешки.

— Ох уж эта французская любезность, не доведет она нас до добра, — назидательно замечает кто-то.

— Скажите, мсье, вы не знаете, скоро ли мы приедем?

Солдат что-то отвечает, но в вагоне не слышно — слишком далеко.

— Что он сказал? — волнуется кто-то.

— Да погоди ты, черт возьми. Он нам потом перескажет, дай сначала выслушать.

— Еще бы, — отвечает парень солдату, — нам тут больше невмоготу.

Снаружи снова раздается голос немца, но в вагоне ничего не слышно.

— Правда? — говорит парень, беседующий с немецким солдатом.

Невидимый солдат опять произносит что-то неразборчивое.

— Спасибо, мсье, большое спасибо, — отвечает парень.

Шаги удаляются по шпалам.

— Черт побери, до чего же ты вежлив, старик! — опять начинает прежний голос.

— Ну, что он тебе сказал?

Парня со всех сторон забрасывают вопросами.

— Чем орать, дали бы ему вставить слово! — выкрикивает кто-то.

Парень начинает рассказывать.

— Так вот, значит, когда я спросил, скоро ли мы приедем, он сказал: «А вам, — говорит, — что, не терпится скорее приехать?» — и головой покачал.

— Покачал головой? — переспрашивает голос справа.

— Покачал, — подтверждает парень, говоривший с немецким солдатом. — А почему, ты думаешь, покачал? — спрашивает тот же парень справа.

— Да катись ты знаешь куда, начхать на то, качал он или не качал! — кричит другой.

— По-моему, он вроде бы хотел сказать, что на нашем месте не торопился бы приехать, — отвечает тот, кто говорил с немецким солдатом.

— А почему? — спрашивают из середины вагона.

— Да заткнитесь вы все, наконец! Скоро мы приедем или нет? — возмущенно кричит кто-то.

— Он говорит, можно считать, мы уже приехали, а теперь нас повезут по узкоколейке к лагерному вокзалу.

— А нас в лагерь везут? Какой еще лагерь? — раздается удивленный голос.

Удивленному голосу отвечает град издевок.

— А ты думал, нас на курорт везут, болван, с луны ты свалился, что ли?

Тот молчит, как видно, обдумывает то, что узнал.

— Но почему он покачал головой? Хотел бы я знать, почему он все-таки покачал головой? — настаивает прежний голос.

Но на него уже никто не обращает внимания. Все с невольным облегчением отдаются мысли, что наш путь близится к концу.

— Слыхал, старик, — говорю я парню из Семюра. — Мы, можно считать, приехали.

Он со слабой улыбкой качает головой, как только что, по словам парня, покачал головой немецкий солдат, который с ним говорил. Похоже, мысль о том, что путь наш близок к концу, не приводит моего друга в восторг.

— Тебе плохо, старик? — спрашиваю я парня из Семюра.

Он не отвечает, а тут вдруг состав, лязгнув буферами, рывком трогается с места. Парень из Семюра качнулся назад, я успел его подхватить. Его руки вцепились в мои плечи, и луч прожектора, мечущийся по вагону, осветил на мгновение его лицо. На нем застыла улыбка, взгляд полон глубокого изумления. Судорожно впившись руками в мои плечи, он кричит сдавленным, хриплым голосом: «Не бросай меня, друг!» Я только собираюсь ответить ему: «Не дури, старик, ну с чего вдруг я тебя брошу», но его тело внезапно коченеет, и он становится таким тяжелым, что я едва не падаю среди задыхающейся, темной груды тел в вагоне вместе со своей ношей, тяжелой как камень, мертвой ношей, повисшей на моих плечах. Я пытаюсь перенести всю тяжесть тела на мою здоровую ногу — на другой ноге болит распухшее колено. Я пытаюсь выпрямиться, поддерживая в то же время тело друга, ставшее бесконечно тяжелым, предоставленное своей собственной мертвой тяжести — грузу целой жизни, жизни, внезапно покинувшей его.