Кейт вошла под сень собора как раз в тот момент, когда зазвучал молчавший до этого орган. Она остановилась и на секунду затаила дыхание, прислушиваясь к вступительным аккордам Токкаты и фуги до минор, заполнившим пропитанную запахом ладана темноту.

Внутри старинная церковь освещалась лишь обетны-ми свечами на стойке справа от двери и одной большой, отсвечивающей красным, на алтаре. Кейт охватило ощущение древности: покрытые полосами копоти – хотя копоть могла оказаться лишь тенями – массивные каменные колонны, неоготический витраж возле алтаря, освещаемый кроваво-красным светом свечи, темные гобелены, вертикально свисающие над рядами, и не больше десяти-двенадцати человек, в молчании сидящих на скамейках при раскатах и отзвуках органной музыки.

О’Рурк прошел вперед через открытое пространство в тыльную часть церкви, спустился по каменным ступенькам и остановился в тени у последнего ряда скамеек слева от мест для прихожан в нефе. Кейт села на одну из скамеек. О’Рурк же привычно преклонил колени, перекрестился, затем присоединился к ней. Музыка Баха продолжала вибрировать в теплом, пропитанном ладаном воздухе. Мгновение спустя священник спросил:

– Вы знаете, почему Бах написал Токкату и фугу? Кейт отрицательно покачала головой. Она могла лишь

предполагать, что эта вещь написана к вящей славе Господней.

– Для проверки труб в новых органах, – шепнул О’Рурк.

Кейт разглядела его улыбку при тусклом, красноватом свете.

– И в старых тоже, – продолжал он. – Бах знал, что, если в одной из труб совьет гнездо птица, эта вещь вынесет ее оттуда.

Тут музыка достигла точки, когда у Кейт, казалось, завибрировали зубы и кости. В наступившей вдруг тишине она застыла на некоторое время, пытаясь перевести дыхание. Находившиеся тут же несколько человек, преимущественно пожилые, поднялись со скамейки, преклонили колени и вышли через боковую дверь. Кейт увидела через плечо, как седобородый священник в длинной черной сутане закрывает дверь на тяжелый засов.

О’Рурк коснулся ее руки, и они пошли обратно в заднюю часть нефа. Седобородый священник, раскрыв объятия, приблизился к ним, и они с О’Рурком обнялись. Кейт во все глаза смотрела на эту сцену: современный священник в летной куртке и джинсах и пожилой – в сутане, доходившей до пят, с тяжелым распятием на груди.

– Отец Янош, – заговорил О’Рурк, – позвольте представить моего близкого друга, доктора Кейт Нойман. Доктор Нойман, это мой старинный друг, отец Янош Пе-тофи.

– Очень приятно, – сказала Кейт.

С аккуратной седой бородкой, розовыми щеками и яркими глазами, отец Янош Петофи показался Кейт немного похожим на Санта-Клауса, но, когда он склонился, чтобы поцеловать ей руку, она нашла, что его манеры не имеют ничего общего с повадками рождественского деда.

– Весьма рад знакомству, мадемуазель, – произнес он. Акцент у него был скорее французский, чем венгерский.

И поцелуй, и обращение к ней как к молодой незамужней женщине, вызвали у Кейт улыбку. Отец Янош хлопнул О’Рурка по спине.

– Майкл, наш… э-э-э… цыганский друг ждет.

Они последовали за отцом Яношем в глубь собора, прошли через заменяющий дверь тяжелый занавес и поднялись по винтовой каменной лестнице.

– Вы, как всегда, играли великолепно, – сказал О’Рурк священнику.

Отец Янош улыбнулся через плечо. Его сутана шуршала по каменному полу.

– А-а… это просто репетиция перед завтрашним концертом для туристов. Туристы любят Баха. По-моему, даже больше, чем вы, органисты.

Они поднялись на хоры, футов на тридцать выше затемненного свода церкви. В конце скамейки сидел крупный мужчина. Между низко надвинутой шерстяной шапочкой и воротником застегнутого до подбородка овчинного тулупа Кейт заметила выразительное лицо с густыми усами.

– Если нужно, я останусь, – предложил отец Янош. О’Рурк прикоснулся к его плечу.

– Нет необходимости, Янош. Мы с тобой после поговорим.

Пожилой священник кивнул, поклонился Кейт и ушел вниз по лестнице.

Вслед за О’Рурком Кейт приблизилась к скамье, где их ждал смуглолицый. Глаза ее уже успели привыкнуть к тусклому освещению церкви, но здесь было особенно темно.

– Dobroy, доктор Нью… ман? – обратился человек к О’Рурку голосом, вполне соответствовавшим его заостренному лицу. Зубы его странно блеснули. Он перевел взгляд на Кейт. – Оу… Рерк?

– Доктор Нойман – это я, – сказала Кейт. Отзвуки музыки Баха все еще вибрировали у нее в костях, пробиваясь сквозь слои усталости. Ей потребовалось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к реальности. – А вы – Николо Чоаба?

Цыган улыбнулся, и Кейт увидела на всех его зубах золотые коронки.

– Воевода Чоаба, – довольно грубо поправил он. Кейт посмотрела на О’Рурка. Воевода. Это же слово

было написано под венским портретом Влада Цепеша.

– Beszel Romany? – спросил воевода Чоаба. – Маgyarul?