И все же в среду, 14 января, моя школа была закрыта. Проснувшись утром, я увидела в своей комнате телевизионные камеры. Пакистанский журналист по имени Ирфан Ашраф следовал за мной по пятам, даже когда я читала молитвы и чистила зубы.

Отец очень нервничал и переживал, что подвергает меня риску. Один из друзей убедил его сняться в документальном фильме, который будет размещен на сайте «Нью-Йорк таймс» и расскажет всему миру о произволе сватских талибов. За несколько недель до этого мы встретились в Пешаваре с американским журналистом Адамом Элликом. Во время этой встречи произошел забавный случай. Сначала Эллик взял у отца длинное интервью по-английски. Я все это время молчала. Потом он начал беседовать со мной, в качестве переводчика используя Ирфана. Минут через десять он понял по выражению моего лица, что я прекрасно понимаю его вопросы без переводчика.

– Ты говоришь по-английски? – спросил он меня.

– Да, говорю, но боюсь в этом признаться, – ответила я.

Адам был поражен.

– Удивительные вы люди! – сказал он моему отцу и Ирфану. – Эта девочка говорит по-английски лучше вас обоих, а вы зачем-то скрываете это и работаете для нее переводчиками.

Все мы расхохотались.

Идея фильма состояла в том, чтобы запечатлеть, как мой отец проведет день закрытия школы. Но когда встреча близилась к концу, Ирфан обратился ко мне.

– Что ты будешь делать, если не сможешь вернуться в свою долину и ходить в школу? – спросил он.

Я ответила, что этого никогда не случится. Но он убеждал меня в том, что подобный поворот событий весьма вероятен. Тогда я расплакалась. Наверное, именно в тот момент Адам решил, что главной героиней фильма должна стать я.

Поехать в долину Сват Адам не мог, потому что для иностранца это было слишком опасно. Когда Ирфан и его оператор прибыли в Мингору, мой дядя, живущий в нашем доме, принялся убеждать нас отказаться от этой затеи, говоря, что это слишком опасно. Отец понимал, что мы подвергаем себя риску, и просил журналистов спрятать камеры. Но, так или иначе, отступать было уже поздно. Журналисты проделали длинный путь, а пуштуны никогда не нарушают обычай гостеприимства. К тому же отец верил в то, что наш долг – открыть миру правду о том, что творится в нашей долине. Друзья убедили его, что фильм о девочке, лишенной возможности учиться, будет иметь несравненно больший резонанс, чем рассказ о переживаниях взрослого человека.

К тому времени я успела дать множество телевизионных интервью. Мне так нравилось выступать перед камерами, что мои друзья дразнили меня «телезвездой». Но жить под прицелом камеры мне прежде не приходилось.

– Держись как можно естественнее, – твердил Ирфан.

Но следовать этому совету оказалось совсем не просто. Я показала свою школьную форму, которую больше не могла носить. Рассказала о том, что по дороге в школу ужасно боюсь встречи с талибами. В Афганистане они плескали кислотой в лицо девочкам-школьницам, и мне страшно было подумать, что подобное может случиться со мной.

В то последнее школьное утро перед началом занятий мы устроили собрание, но голоса заглушал шум вертолетов. Все выступавшие возмущались беспределом талибов. В последний раз прозвенел школьный звонок, и госпожа Мариам объявила, что начинаются зимние каникулы. Но в отличие от прошлых лет не было объявлено, когда занятия возобновятся. Несмотря на это, некоторые учителя дали нам домашнее задание. В школьном дворе я обнялась и простилась со своими одноклассницами. Взглянула на доску почета и с грустью подумала о том, появится ли на ней вновь мое имя. В марте мы должны были сдавать экзамены, но состоятся ли они? Стать первой ученицей в классе невозможно, если тебя лишили права учиться. Только когда мы что-то теряем, мы понимаем, как это было для нас важно.

Прежде чем закрыть за собой школьную дверь, я оглянулась, словно прощаясь со школой навсегда. Мне и моим одноклассницам не хотелось, чтобы последний школьный день закончился, поэтому мы не спешили расходиться. Вместо того чтобы идти домой, мы отправились во двор начальной школы, где было больше места для игр и беготни, и принялись играть в манго-манго. Участники этой игры встают в круг и поют, а когда пение смолкает, все должны замереть. Тот, кто пошевелится или засмеется, выбывает.

Обычно мы уходили из школы около часу дня, но в тот день задержались до трех. Прежде чем уйти, мы с Монибой поспорили из-за какой-то ерунды. Сейчас я даже не могу вспомнить, из-за чего именно. Все остальные девочки смотрели на нас с удивлением:

– Охота вам ссориться в такой день!

Они были правы. Ссориться напоследок было ужасно глупо.

– Никто не сможет запретить мне учиться, – сказала я журналистам, вернувшись домой. – Даже если мою школу закроют, я все равно получу образование. Но мы надеемся, что люди во всем мире помогут нам спасти наши школы, спасти долину Сват, спасти Пакистан.

После этого я пошла в свою комнату и залилась слезами. Мысль о том, что я больше никогда не пойду в школу, была для меня невыносима. Мне было всего одиннадцать лет, но мне казалось, что я потеряла все. Прежде я надеялась, что талибы не выполнят своих угроз, и убеждала в этом своих одноклассниц.

– Они такие же, как наши политики, – редко переходят от слов к делу, – говорила я.

Теперь, когда наша школа была закрыта, я не представляла, что делать дальше. Оставалось только плакать. Мама не могла меня утешить и плакала вместе со мной, а отец повторял:

– Ты обязательно будешь ходить в школу.

Для отца закрытие школы означало потерю не только дела, которому он отдал всю жизнь, но и источника дохода. Конечно, школа для мальчиков должна была открыться после зимних каникул. Но отец понимал, что теперь, когда он лишился школы для девочек, ему будет трудно свести концы с концами. Количество учеников сократилось вдвое, и отец не представлял, как найти деньги на зарплату учителям, оплату аренды и счетов.