Впрочем, предпринималось немало шагов, свидетельствующих скорее о тактической хитрости, чем об иррациональных чувствах. В первую очередь речь шла о том, чтобы прибрать к рукам профсоюзы, хотя самый могущественный из них – АДГБ – уже и так публично открестился от союза с социал-демократами, несмотря на долгую историю сотрудничества, и во время Дня Потсдама заявил о готовности поддерживать правящий режим вне зависимости от его окраски.

24 марта Геббельс представил проект закона, объявляющего 1 мая официально праздничным днем, – как он говорил, это будет грандиозное подтверждение единства народа и конца классовых идеологий. На самом деле Немецкий комитет по охране труда втайне готовил на 2 мая захват профсоюзных центров, и ему требовалась маскировка. 7 апреля, на вечернем заседании, правительство провозгласило 1 мая «национальным днем труда», приняло второй закон (первый был датирован 31 марта) о землях, которыми отныне управляли чиновники рейха (рейхштат-галтеры) – в немецкой конституционной истории это было новшество, – и одобрило текст о «восстановлении профессиональной государственной службы», легализовавший политические чистки и лишение доступа к государственным должностям лицам неарийского происхождения (исключение – до 1935 года – делалось только для участников войны, фронтовиков). «Можно сказать, что сегодня мы опять творили историю Германии, – пишет Геббельс. – Наша цель – полная унификация рейха. И постепенно, шаг за шагом, мы к ней приближаемся». 17 апреля, после заседания в Оберзальцберге, посвященного обсуждению нацистских планов на 2 мая, он записал: «Может, пошумят несколько дней, зато потом станут наши. Мы только оказываем услугу рабочим, освобождая их от паразитов-руководителей, не дававших им жить. Когда профсоюзы попадут к нам в руки, все остальные партии и организации долго не продержатся. В любом случае, решение было принято вчера в Оберзальцберге. Пути назад нет. Через год мы будем держать в руках всю Германию». На следующий день он добавил: «В народе только и разговоров, что о грядущей второй революции. Это означает, что первая еще не окончена. Вскоре нам предстоит объясниться с реакцией. Революция не должна останавливаться».

Но события развивались даже быстрее, чем предполагалось. Указом от 28 февраля коммунисты были практически устранены с политической арены. Подчинение своему контролю отдельных земель при помощи закона, по которому КПД больше не имела права представительствовать в местных парламентах, поставили на этой партии крест. Гитлер поостерегся формально запрещать ее, и единственной мерой, открыто направленной против коммунистов, стал закон от 26 мая 1933 года о конфискации имущества, принадлежащего КПД. Примерно та же судьба постигла СПД и «Знамя рейха» – начиная с февраля в занимаемых их руководством помещениях прошли обыски с привлечением полиции. Формальный запрет на деятельность коммунистической партии был издан лишь в Баварии, Тюрингии и Саксонии. Социал-демократы продержались чуть дольше. После первых же репрессивных мер лидеры партии переправились сначала в Сар, затем в Прагу, где занялись подготовкой к эмиграции руководящего комитета. Это послужило причиной раскола в его рядах – одни высказывались за продолжение деятельности в Германии и, следовательно, за сосуществование с новым режимом, другие ратовали за эмиграцию, оставлявшую свободу выражения. 18 июня в Праге вышла газета социал-демократов «Нойер форвертс», призывавшая к свержению правительства в Германии. Гитлер ухватился за эту публикацию как за предлог для запрещения партии на всей территории рейха. «СПД распущена. Браво! Ждать тоталитарного государства осталось недолго!» – писал Геббельс.

Запрещение СПД оказало немедленное воздействие на деятельность мелких либеральных и буржуазных партий. «Штаатпартия» (бывшая ДДП), обвиненная в том, что 5 марта голосовала вместе с СПД, лишилась мандатов в прусском сейме, и 27 июня сама объявила о роспуске. На следующий день ее примеру последовала ДВП.

Параллельно шла ликвидация ДНВП – единственного партнера нацистов в правительственной коалиции. После своего триумфа 5 марта Гитлер стал вести себя гораздо более требовательно. Начиная с мая Консервативная партия была переименована в Немецкий национальный фронт – с целью показать, что полностью приняла идею об отмене независимости земель. Однако это не удержало ее членов от массового перехода в партию нацистов, представлявшуюся гораздо более перспективной. Гугенберг имел все меньше влияния в кабинете. После крайне неудачного выступления на Лондонской международной экономической конференции на тему немецкой колониальной политики он был вынужден подать в отставку. Эта отставка означала конец его партии, многие члены которой, отбросив последние сомнения, перетекли в НСДАП. В июле готовилось слияние «Стальной каски» с СА. Гугенберга – бывшего «царя» немецкой экономики – на посту министра экономики сменил Курт Шмит, директор страхового общества «Альянс», а на посту министра сельского хозяйства – Вальтер Даре.

Оставался еще Центр, но и его кончина оказалась бесславной. В марте в Фульде состоялось совещание епископов, которое отказалось от осуждения национал-социалистов и призвало католиков быть лояльными к новому режиму. Мало того, кардиналы-архиепископы Мюнхена, Бреслау и Фрибурга-на-Бризгау вступили в непосредственные переговоры с Гитлером. Для них, как, впрочем, и для Папы, и для госсекретаря Ватикана кардинала Пачелли, место и роль Церкви в государстве, особенно в системе образования, оказались важнее политической организации, то есть партии Центр. Но память о «культурной войне» Бисмарка против Церкви еще не изгладилась из памяти (точно так же бездеятельность многих активных членов СПД объясняется въевшимся страхом после антисоциалистических реформ «железного канцлера»). Партия католиков, долгое время игравшая роль шарнира в политической жизни страны, после массового выхода из нее рядовых членов и высшего клира, 5 июля объявила о самороспуске. Спустя несколько дней рейх вступил с Ватиканом в конкордат…

Как заявил Гитлер в Раушнинге, единственным шансом нацистов было действовать быстрее, чем их партнеры-буржуа, и эта тактика полностью себя оправдала. Несмотря на глухое недовольство, консерваторы были связаны по рукам и ногам.

Отныне перед нацистами встала задача не дать только что уничтоженным движениям возродиться. Ради этого 14 июля был принят закон «против восстановления партий», провозгласивший НСДАП «единственной политической партией, существующей в Германии». Чтобы усилить ее власть и ограничить власть парламента, в тот же день был принят еще один закон – «о народных консультациях».

Выступая перед главарями СА и правителями рейха 1 и 6 июля, Гитлер заявил, что теперь предстоит вернуть «бурный поток революции в спокойное русло эволюции».

12 июля Фрик подписал указ о том, что революция завершена и что «саботажников» ждут суровые кары.

Законодательно обеспечив НСДАП статус единственной партии, Гитлер понял, что нужна передышка. Следовало принять ряд правовых уложений с целью упрочения революционных завоеваний. Так, в соответствии с законом «о единстве партии и государства» от 1 декабря НСДАП была провозглашена правовой общественной организацией, а положение фюрера узаконено. В то же время его партийный делегат Рудольф Гесс и глава штаба СА Эрнст Рем вошли в правительство рейха. Обещание, данное накануне выборов 5 марта, не менять состав кабинета, уже нарушенное с назначением Геббельса, теперь и вовсе превратилось в пустой звук. В результате принятия еще целого ряда законов управление землями перешло под контроль рейха, а их сеймы упразднены. «Логическим» следствием этих мер стала отмена представительного собрания на уровне рейха – рейхстага – с 14 февраля 1934 года.

После судорожной активности первых месяцев можно было ожидать некоторого затишья. В первые недели и месяцы своего правления новый канцлер вопреки собственным привычкам ежедневно в 10 утра появлялся в своем кабинете. Проживал он временно на пятом этаже канцелярии, поскольку его служебную квартиру занял Гинденбург (в президентском дворце шел ремонт). Для отдыха или обдумывания важных решений Гитлер удалялся в Оберзальцберг.

Как и каждое лето, он не преминул побывать на Байройтском фестивале, где его встречала Уинифред Вагнер. Там же к нему присоединился Геббельс, на сей раз явившийся без жены – они поссорились из-за должности председательницы немецкого центра моды, который Магда мечтала занять. Гитлер настоял, чтобы она все же приехала, и выступил в роли примирителя – не в первый и не в последний раз. И подтвердил правоту мужа: «Женщинам нечего делать в общественных учреждениях». Согласно некоторым свидетельствам, Гитлер не остался равнодушным к прелестям очаровательной Магды, хотя его вполне устраивало, что она замужем за другим. Она со своей стороны вроде бы пылко его любила и воспринимала брак с гауляйтером Берлина (а затем министром пропаганды) в первую очередь как возможность находиться поблизости от предмета своей страсти. Действительно, в год, предшествовавший приходу Гитлера к власти, так же как и впоследствии, фюрер проводил в обществе четы Геббельсов немало времени: бывал у них дома, вместе с ними ходил в театр и в оперу, принимал их у себя в Берлине и Оберзальцберге. Геббельс постоянно подчеркивает, насколько «мил» тот был с ними. Судя по всему, Гитлер не любил оставаться один. Чтобы поддерживать свою энергетику и убеждать самого себя в важности своей «исторической миссии», ему требовалась толпа зрителей; правда и то, что он нуждался в искренних друзьях, чтобы расслабиться, поболтать, вспомнить юность, войну и «годы борьбы» – на эти темы он мог распространяться бесконечно. Кроме того, в узком кругу он любил делиться планами на будущее.

Летом 1933 года все его внимание занимал один вопрос – как стать преемником Гинденбурга. Он размышлял о восстановлении монархии или замене президента республики другой видной фигурой, представляющей традиционные правые силы. Одним из претендентов, и отнюдь не склонным к бездействию, был его вице-канцлер фон Папен, стремившийся восстановить равновесие внутри того, что он называл «картелем власти», в пользу консерваторов. Это казалось ему тем более необходимым, что, несмотря на призывы Гитлера и Фрика к окончанию революции, нельзя было исключить подъема второй революционной волны. Все более явная угроза исходила и от СА. Тем же летом Рем, в числе прочего, объявил, что ни СА, ни СС – формально подчинявшиеся ему, – не потерпят, чтобы революция выдохлась или остановилась на полдороге. Национальная революция состоялась, теперь пришла пора «национал-социалистической» революции.