И дальше — все вот в таком, не отличавшемся особой толерантностью, духе. Видать, даже и этих выжиг вконец достали татары.

— К кому, бачка-джан? — стоявшие у юрты стражи — воины в унылых серых кольчужках — приняли модно одетого Ратникова за татарина.

Подумав, молодой человек не стал убеждать их в обратном, а спешившись, бросил поводья коня:

— Лошадь мою привяжите. Князь Борис Василькович где?

— Там, господине, в шатре. Слышь — песню поют?

— Слышу. С утра уже нализавшись. Ладно, — Михаил швырнул воину цветную бусину. — Пойду, гляну.

— Постой, господине! — поклонившись, неожиданно возразил страж. — Охолонь-ко, а я пока доложу.

— Ин ладно, — махнул рукой Ратников. — Беги, докладывай.

— Ты не сумлевайся, господине. Я быстро, сейчас…

Воин скрылся в юрте… и тотчас же выскочил с самым недоуменным видом:

— Господине! Забыл ведь спросить, как про тя доложить-то?

— Скажи… Ибрагим-мурза! Ханский конюший боярин.

Кивнув, стражник снова скрылся в юрте:

— Так какой-то мерзавец с ханской конюшни.

— И чего этому мерзавцу надо?

— А не знаю, князюшка, не сказал.

— Ну, зови.

Поправив на голове шапку, Ратников нырнул под полог:

— Здорово, парни. Салям!

— И тебе… — Сидевшие на ворсистом ковре князья приосанились. — Тебя что, сам царь с конюшни послал? Лошадей нам обещал… давно.

— Лошадей потом сами у него спросите, — нагло усаживаясь рядом с мордастым хряком — князем Василько Ростовским, незваный гость потер руки. — В кости играете?

— Играем, — старый князь с готовностью ткнул локтем молоденького юношу, видать — сына. — Эй, Глебушко, Бориску покличь. Спит, поди, Бориска-то?

— Да спит, сволочь, что ему сделается?

— Э-э! Нешто можно так братца-то родного ругать?

— Можно, батюшка! Он вчера шапку мою Ваське Углицкому проиграл! И твой воротник, тот, бобровый.

— Воротник мой проиграл? И впрямь сволочь, креста на ем нет!

— Не, крест он потом в обрат отыграл. Может, пущай лучше спит?

— Все равно — покличь.

Пожав плечами, князь Глеб, пошатываясь, поднялся на ноги и нетвердой походкою направился к выходу. Вышел и долго с шумом мочился где-то рядом, после чего, довольно рыгнув, вернулся обратно и громко позвал:

— Борька! Спишь, что ли?

— Ну, сплю, — неожиданно спокойно отозвались откуда-то из-за перегородки. — А что ты блажишь-то? Воротник чужой пожалел?

— От народил иродов! — сокрушенно посетовал князь Василько. — Ты что же, мурзаевич, вина совсем не пьешь?

— Отчего же не пью? — Ратников усмехнулся. — С хорошими-то людьми чего же не выпить?

— От это правильно! От это по-нашему… Онфим! Офимко! Тащи еще кувшин.

Насколько мог судить Михаил, ему сейчас оказывали милость, все же он назвался мурзой, а не ханом, а принимали его — как равного: усадили рядом, угощали вот вином.

Явились наконец Глеб с Борисом — высоким одутловатым парнем, лохматым и не очень-то любезным со сна.

— Ты, что ль, мурзаевич?

— Ну, я.

— Ну, выпьем тогда.

Выпили, закусили, пошла беседа. Причем такая, от которой у Ратникова, будь он из местных, давно б завяли уши. Ничуть не стесняясь гостя, ростовские князья, как видно, продолжая начатую отнюдь не сегодня тему, взахлеб обсуждали своего сюзерена и родственника — великого князя владимирского Ярослава Всеволодыча, причем именовали его исключительно «бритоголовым чертом», видать, в память о том, как князь ездил с поклоном в Булгар.

— Бритый-то бритый, а ярлык-то у него! — закусывая, цинично хмыкнул Борис. — Да я б ради ярлыка за великий стол… я б не только башку да морду — задницу бы побрил!

— Срамник ты, Боря!

— Батюшка, у тя давно уже отжившие взгляда. Рассуждаешь, как двести лет назад. А времена-то сейчас не те уже. Скажи ему, Глеб!

— Да, батюшка, изменилось времечко-то. Сейчас честь-то не в чести, а в глубокой заднице! Вон, черт-то бритый — на коне! И сын его старшой, Олексашка, к царевичам в друзья набивается. Слышь, мурзич, ты царевича того знаешь?

— Сартака?

— Да, да, так его и зовут.

— Хороший человек. Христианин, между прочим.