Ратников не поверил:

— Неужто — так?

— Так, милай, так! Чингисхан ихний уж как с пьянством не боролся… а не победил! Единственный враг, что над ним верх взял, — так-то.

— Ну да, ну да, — Миша закусил крылышком куропатки. — Сейчас напьются, буянить будут, морды друг дружке бить.

Кузьма вдруг расхохотался:

— Не-е, милай, что ты! Они во хмелю не драчливы, наоборот — веселы да добры изрядно. Кто дерется, считается — совсем уж плохой человек, бес, мол, в него злобный вселился.

Ратников больше ничего не сказал, лишь ухмыльнулся. Невольники и слуги сидели за кибитками, на расстеленной прямо в траве кошме дымилось только что приготовленное угощение — куропатки, жеребятина, пресные лепешки.

— Сейчас еще выпьем да пойдем на состязания смотреть, — почесав живот, улыбнулся рыжебородый. — Интересно.

— А мы, дядько Кузьма, не пойдем, — повернув голову, Прохор подмигнул сидевшему рядом брату. — Лучше поспим малость.

— Какое — поспим?! — неожиданно возмутился старшой. — Хотите, чтоб вас на праздник плетьми пригнали? Так это у них живо.

— Ладно, — махнув рукой, Михаил поставил на кошму плошку. — Идем, что ли, взглянем.

Они пришли вовремя, уже как раз начинались ристалища. Сперва, как водится, соревновались джигиты — кто быстрей скачет, кто лучше пошлет стрелу и все такое прочее. Управлялись с лошадьми ловко — Ратников не раз и не два свистел в восхищении — что и понятно — кочевники все же, лет с трех на коне, а без лошади и жизни нет. Да, в степи — так. Кони там — все! И богатство, и пища, да и вообще — жизненная необходимость.

— Хэй, Амир, хэй! — сидя на белой кобылице, накрытой бело-голубым — счастливые цвета — чепраком, Ак-ханум азартно подбадривала джигитов, то и дело прикладываясь к небольшому серебряному кувшинчику, что держала на подносе стоявшая рядом управительница — старая карга Казы-Айрак, ради праздника обрядившаяся в длинный, богато расшитый жемчугом, халат густого темно-синего цвета.

— Давай, обгоняй его!

Подобные крики и без перевода понять было нетрудно.

Джигитовка закончилась победой какого-то молодого парня с плоским и невозмутим лицом, как у какого-нибудь гурона. Ну, точно — вылитый индеец, Виннету, ему бы еще и перья…

Ак-ханум спешилась и самолично поднесла молодцу фаянсовую чашу с айраном — арькой. Джигит выхлебал подношение в один присест и, утерев губы рукавом, довольно крякнул:

— Якши!

Оба — и «Виннету», и ханум, вновь вскочили на лошадей и поехали смотреть на борцов. Тут и идти-то было всего ничего — рядом, но, как уже подметил Ратников, степняки не очень-то любили ходить пешком, даже и десять шагов — а все равно на лошади проедут. Миша даже улыбнулся, вспомнив некоторых своих знакомых, — до магазина сто метров, а все равно на машине надо! Ну, что за люди? Монголы! Как есть — монголы. К тому же и насчет спиртного — очень, очень много общего.

А борцы состязались интересно! Раздевшись до пояса, кружили друг против друга, кружили, выжидая удобный момент, потом — раз! И один из соперников оказывался поверженным. Как-то очень уж быстро.

Потом, уже ближе к полудню, начался, собственно, пир. То, что каждый из гостей к этому времени был, так сказать, очень даже подшофе, не считалось. Подумаешь, немножко выпили, разогрелись, теперь можно было предаться кутежу и по-настоящему, чтоб небесам жарко стало!

Почетные гости конечно же скрылись в юрте ханум, и что там конкретно происходило, Михаил не видел, правда, время от времени некоторых, особенно уставших, гостей, выносили поблевать… Те облегчались, отлеживались… и снова — в юрту, а там уже пели песни. Сначала — протяжные, грустные, затем — все веселее.

— Сейчас и в пляс пойдут, — ухмыльнулся Прохор.

Невольники снова сидели за кибитками, под присмотром Кузьмы и двух юных воинов, коим еще рановато было потреблять арьку в столь безбожном количестве. Оттого воины злились и неприязненно посматривали на рабов.

— А что вы думали? — ухмыльнулся Кузьма. — Сторожа, она и есть — сторожа. Как ни старайтесь — не убежите, стрела догонит.

— А стреляют они хорошо, — вздохнул Федька. — Сам видел.

Старший братец его махнул рукой:

— Да все мы видели. Что там, осталось еще хмельное-то?

— Да есть, — Ратников улыбнулся, плеснул из бурдюка в плошку. — Что, по нраву пришлось?

— Не, не по нраву. Наши меды да квас куда лучше! А это… лошадиной пахнет.

— Так не пей!

— Хэ… не пей. А вот выпью!

— Понятно. Как говорится, на халяву и уксус сладкий, и хлорка — творог.

Михаил еще хотел что-то добавить или о чем-то спросить у Кузьмы, но не успел: в степи, за кибитками вдруг послышался стук копыт и чей-то протяжный крик, явно не праздничный… скорей, это был крик боли и ужаса.