— После зрелища, крови и воплей, я горяча, мой повелитель. Смотри, какая у нас игрушка. Нравится?

Девочка пошевелилась, поднимая перепуганное лицо, с надеждой вглядываясь в мужчину. Он угощал ее финиками и не ругал, если не так приносила еду, только смеялся. Он добрый.

Техути вцепился в край хитона мгновенно вспотевшими пальцами. Сглотнул пересохшим ртом, комок прокатился по горлу, нырнул ниже, защекотав под аркой ребер, и встал, распирая низ живота, наливаясь сладкой ноющей болью. Он молчал, боясь не справиться с голосом, и Канария добавила, чтоб успокоить:

— Завтра утром ее увезут, продана. Не скажет никому о сегодняшней ночи. Возьми плеть. Нравится?

— Да… — Он подходил, уже протягивая руку к полированной рукояти.

Надежда на лице девочки сменилась страхом, она зажмурила глаза, ожидая боли.

Не отдавая плеть, которую Техути тянул к себе, Канария привстала со своего кресла.

— Ты сумел договориться? Купец принял приглашение? Он приведет демона?

— Да, — хрипло ответил Техути, дергая плеть и другой рукой распахивая свой хитон.

Канария рассмеялась, разжимая руку. И откинулась на спинку кресла, держа факел так, чтоб лучше видеть.

В большой комнате, полной дымчатого света, Онторо пошевелилась на парящем ложе. Улыбнулась, не открывая глаз и удобнее укладывая тонкие руки, покрытые цветными рисунками. Прошептала, нежась в рассматривании череды сонных картинок:

— Подвеска. Она уже не нужна тебе, темный. Теперь ты взят темнотой и такие же сами находят тебя. Так и будет, жрец без богов.

Когда незнакомец, коротко поклонившись, ушел в темноту, Даориций проводил взглядом ровную спину и снова уставился в костерок, окруженный квадратными камнями. Пламя прыгало, поддеваемое легкими порывами ветерка. И втянув носом запах близкого моря, купец затосковал по своей Ноуше, что в дальнем порту ждет его, скрипя и покачиваясь. Как женщина, ждет, а он ездит из полиса в полис, пересчитывает деньги и, отдавая их местным купцам, меняет на аккуратные золотые слитки, складывает в кованый сундук. Хорошо, что Иму так силен, а еще хорошо, что грозная слава бежит впереди них по дорогам — никто из татей не осмелится отобрать золото или украсть его. Можно подобраться незаметно, если ты хороший вор, но нельзя избежать проклятий. Это славно, это позволяет не думать о сундуке беспрестанно. И ездить почти без охраны. Но беспокойства не стало меньше. Он старый дурак, распустил сопли, думая, как закружатся в танце любви двое молодых. Как станет он греться в лучах их счастья. Но счастье обходит стороной их маленькую компанию. Одно хорошо, такие вот посланцы, как этот ночной щеголь с холодным лицом, теперь уходили ни с чем. Иму перестал принимать приглашения скучающих матрон, разгоряченных кровавыми зрелищами и жаждущих испугаться — а ну как злобный демон вместо любви одарит смертью.

Низко гудя пролетел над плечом бестолковый жук и, упав в огонь, затрещал крыльями. Умер. А не летай не в свое время, да не по своим путям. Может, это знак? Беспокойство поселилось в сердце Даориция и надо бы разобраться в причинах. Он был купец. Пока не стал писать свои свитки. Они изменили его, и когда появился черный великан, купец попытался сделать то, что велят ему деньги, но в конце-концов сделал другое. И рад этому. Но тревога гложет и вокруг как-то не настает желанная гармония. А может он зря ее ждет и в этом мире всегда будет огонь для глупых, что летят не туда. — И колючка в удобном сапоге. И так — для всех? Думай, купец. То, что ты сейчас прикидываешь, это еще не настоящие мысли.

За костерком темнота мигнула и отступила, свет нарисовал легкие складки на алом покрывале, пробежал по черным рукам, сверкнув на серебряных цепочках. Маура села напротив, положила руки на согнутые колени. В больших глазах заплясали язычки пламени. Даориций неловко кашлянул. Не посмотрела на него, а села, будто собралась просидеть до утра. Верно, очень переживает, что сегодня ее черный муж принял приглашение. А что тут скажешь, и сказать нечего. Нечем утешить. Разве потрясти кошельком, что потяжелел вдвое после ночного визита. Решаясь, купец сказал бодрым голосом:

— Скоро вы сможете выбрать место. Для дома.

Маура подняла голову, глядя ему в глаза, и Даориций смущенно замолк.

— Ты узнал его, папа Даори? Он пришел, говорил с Иму, и Иму согласился навестить его госпожу. А тебе он быстро поклонился, прошел, отворачивая лицо. Ты что, не узнал его?

— Э-э-э, погоди. Это… Это тот самый раб из Египта? Которого вез из метрополии чванливый грек?

Даориций хлопнул себя по коленям, в ошеломлении пытаясь разобраться с воспоминаниями. Тогда был нелегкий переход, время штормов, Флавий стенал, таскаясь с мехом вина, пил и после блевал, свесившись на борту. А рабы сидели в трюме, лишь изредка поднимаясь на палубу, ночами. Там внизу тихо говорили друг с другом. Маура была уже продана, сам Даори продал ее, а вез еще одному, новому хозяину, в подарок от покупателя, с письмом. Потому сидела вместе с другими внизу. И им повезло, заботясь о красавице, Даориций давал рабам приличную еду и свежую воду. Значит, чужеземец, что вел с ней разговоры в трюме Ноуши, это он за два года превратился в холеного щеголя с обручем на гордой голове, с кошелем на боку и речами о госпоже, что жаждет развлечений?

— Ну и ладно, — буркнул купец, — ну вот пришел. И что? Ты, что ли, беседы с ним держишь у себя в сердце? Так знай, красавица, дорога — это не жизнь, а попутчики — всегда чужие люди. Это всех касается, кроме бродяг, что живут дорогой, а не идут по ней. Я вот…

— Нет, папа Даори, дело не во мне. Дай сказать.

Она поднялась, подбирая подол, чтоб на него не падали искры, села рядом, наклоняясь к худому острому плечу старика. Оглянулась на тихую палатку, в которой спал Иму и стала говорить тихо, останавливаясь и удивляясь сама, и после продолжая рассказ.