— Наверно так же, — подал реплику Танчук.

Лена, сидевшая в углу большой комнаты, где проходила летучка, не откликнулась. Только глаза ее задорно глядели на секретаря.

Спустя несколько дней в редакции появился Саша.

— Привет ударнику комтруда! — весело воскликнул заведующий промышленным отделом Сакасян, сам в прошлом судосборщик. — Теперь вся область, прочитав очерк, тобой восторгается.

Сакасян подвинул гостю стул и протянул портсигар.

— Спасибо, не курю, Марат Аванесович.

— Правильно делаешь. Не надо курить, тем более чужие сигареты. Они вдвое вреднее, — подмигнул смуглый, курчавый Сакасян и с места в карьер перешел на серьезный тон.

— Слушай, друг, а почему должны писать только о тебе?

— Не понимаю, — смутился Саша.

— Сейчас поймешь: почему ты сам нам не пишешь? Ведь столько интересного на заводе. Ты что, слепой? Какие люди, а? Какие дела! Все послевоенные годы Красное знамя у завода.

Саша молча вынул из книги тетрадный листок и протянул заведующему промотделом.

— Слушай, так зачем же я тебя агитировал, пыл свой тратил? — усмехнулся Сакасян. — Хитер ты, брат! Но молодец. Утер нос старым проверенным кадрам. А почему под псевдонимом? Что за скромность? Пусть передового карабела знают и как нашего рабкора. Добро? Молчание знак согласия. — Сакасян умолк, начал читать заметку. Затем одобрительно кивнул: — Читай послезавтра в номере под своей фамилией, попытаюсь пробить на первую полосу. Теперь все: лиха беда начало. Лед тронулся — половодье неизбежно. Я говорю — можешь верить. Приходи почаще. Жду тебя всегда, разумеется, с интересной информацией. — Он проводил гостя до дверей.

И то ли Марат Аванесович «пробил» или интересная информация о начале строительства научно-исследовательского судна сама проложила себе дорогу, но на третий день Саша и его друзья в час обеденного перерыва читали и перечитывали набранную мелким шрифтом заметку.

— Надо отметить это выдающееся событие, — смешливо потирая руки, сказал бригадир Ваня Гусаренко. — На минеральную воду гонорара, думаю, хватит?

В своем синем берете с пуговкой, в больших роговых очках, невысокий, худощавый Александр стал часто появляться в отделах «Зари» с тетрадными листками. В коротких заметках Быховский писал о рационализаторах цеха, критиковал тех, кто маринует их предложения, информировал о производственных рекордах, отдыхе и быте судостроителей. К Сашиным писаниям корифеи местной печати относились доброжелательно. В газетных водах есть свой флот, свои большие корабли, которым уготовано большое плавание. Александр не принадлежал пока к числу авторов фундаментальных статей, передовиц, ярких очерков или острых фельетонов. Он был катерком-трудягой, неутомимо курсирующим в подверсточных водах, пришвартовываясь маленькой заметкой к берегу большого материала. Правда, порой его заметки читали с неменьшим интересом, чем пространную статью.

Саша уже несколько месяцев активно сотрудничал в газете. Но в общие тетрадки Быховский записывал не только информации для газеты — в основном перечисление фактов и фамилий. Здесь были и меткие характеристики друзей по работе, и короткие наброски их портретов, и случайно услышанные, запомнившиеся фразы, диалоги, шутки, пейзажные зарисовки.

Не стоит осуждать Сашу за то, что первые информационные заметки, принесенные в редакцию, были лишь поводом, чтобы увидеть Лену. В один из таких дней Быховский тихонько подошел к приоткрытой двери сельхозотдела и заглянул. В комнате находилась только Елена. Склонившись над бумагами, она сосредоточенно работала. Автоматическая ручка совершала странные, но, видимо, необходимые пируэты: то мчалась по бумаге, что-то вписывая, то беспощадно черкала, отсекая текст, то останавливалась, выжидая, пока у ее хозяйки появится более точное и емкое слово.

— A-а, Саша? — оглянулась, почувствовав на себе взгляд, Елена.

Она отложила авторучку, вынула из сумочки маленькую приколку. Затем приподняла упавшую на глаза прядку волос, словно взвешивая ее в руке, и закрепила приколкой. Саша с ласковой улыбкой наблюдал за этой нехитрой операцией, смотрел на золотую укрощенную прядку, родинку у левого глаза. Затем коснулся теплой ладонью прохладных пальцев Лены.

— Саша, я, наверно, очень смешная — растрепанная, да? — смущенно спросила девушка, не отнимая руку. — Зарапортовалась, смотрите. — И показала на груду бумаг, лежавших в папке. — Все это для газеты. Да не глядите на меня так пристально, сглазите, — весело добавила она.

Этот невысокий очкарик в смешном берете с пуговкой занимал ее мысли все больше. Его карие, почти всегда прищуренные глаза, ласково глядящие из-за стекол, мягкая улыбка, бледные щеки, в минуту смущения загоравшиеся ярким румянцем, вызывали симпатию. «Добрый и хороший, — думала Елена. — Как тепло говорили о нем товарищи: „золотые руки, золотое сердце, золотая голова“. Ну, пусть благородного металла по случаю занесения на областную Доску почета и выдано чересчур щедро, с походом, все же не зря так любят его в цехе».

Саша расстегнул пальто и вынул из бокового кармана пакетик.

— Подснежники? Мне? Спасибо, Саша. Только напрасно вы их в карман закупорили. Но ничего, в воде они быстро поправятся.

Лена налила в стакан воду из графина и расправила подснежники.

— Какая прелесть! Я очень люблю цветы.

— И я тоже.

— Но за что мне, Саша? Если как автору, пусть не нашумевшего, но все же и не раскритикованного на летучке в пух и прах очерка, то еще понятно, — лукаво улыбнувшись, сказала Елена.