Борису повезло еще меньше. Надев кожаный фартук с отвратительными темными разводами, он взял пару кривых щипцов и помогал лекарю ковыряться в теле пациента.

Потом стало хуже. Степану дали объемистый тазик. Его нужно было быстро подставлять, куда скажут.

В тазик шлепались лохмотья кожи и мышц, лилась темная загустевшая кровь из гематом, сыпались обломки костей, которые лекарь вырывал из плоти резкими короткими движениями.

Все это сопровождалось хрустом, глухими ударами стамески, щелчками кусачек, хлюпаньем и бульканьем, мокрым шорохом хирургической пилы.

Врач чинил тело Расула быстро, бесцеремонно и решительно, словно разделывал индейку. При этом успевал сбрызгивать операционное поле какими-то вонючими жидкостями, накладывать слои жирной грязно-белой мази…

Степан старался смотреть в сторону, но это не всегда удавалось.

Первый раз у него в глазах потемнело, когда лекарь воткнул в бок Расулу толстую медную иглу, и из нее в тазик потекло шумной струей что-то желтое с бордовыми вкраплениями. Капли попали на руки и лицо.

Степан зажмурил глаза, несколько раз глубоко вдохнул – и устоял.

Потом лекарь покрутил между пальцев висящее глазное яблоко.

– Глаз не спасти.

– Да плевать, – пробормотал Борис.

Тело Расула вдруг дернулось, послышалось шумное дыхание.

– Та-а-а… та-а-а-а… – вырывалось из его горла.

– Он что-то говорит? – напрягся Борис.

– Дайте подохнуть, су-у-ки-и… – прошипел Расул и опять отключился.

Врач щелкнул ножницами, и глаз упал в тазик к прочим ошметкам. Натянув синеватое веко на щеку, врач зашил глазное отверстие четырьмя грубыми стежками. Потом из обрывка руки соорудил заплатку, чтобы заткнуть темную дыру в грудной клетке. Работал, словно какой-то сапожник…

– Я… мне надо выйти, – прошептал Степан, чувствуя, как в глазах все желтеет и плывет.

– Иди, – не оборачиваясь, ответил лекарь.

Степан, цепляясь за перила, выбрался на крыльцо. Его не тошнило, однако ноги подгибались и хотелось где-нибудь лечь.

Небо заметно потемнело – похоже, прошло уже несколько часов с тех пор, как они вошли в дом лекаря.

Он сел на скамейку в тени дома. Самочувствие было отвратительным, как при отравлении. Женщина в фартуке принесла большую кружку с солоноватой холодной водой, и это помогло немного прийти в себя.

Нужно было возвращаться наверх и помогать, но Степан приходил в ужас от одной только этой мысли.

К счастью, не пришлось. Через какое-то время вышел Борис. Сел рядом, вытирая руки тряпкой.

– Сукин сын все-таки подох, – услышал Степан. – А мы по-прежнему в дерьме.

– Может, не совсем? – Слова выжимались из горла с усилием, как паста из тюбика. – Все-таки у нас появились солидные друзья…

– Они нам не друзья, Степа. Они – кукловоды. Пока мы помогаем налаживать их дела – нас гладят и лелеют. А потом мы просто останемся на обочине, сами по себе. Я хотел не этого. Я надеялся получить железные доказательства своей невиновности. Теперь их брать неоткуда.

– Тебе виднее, конечно… Но давай не убиваться раньше времени. Поговори об этом с советником.

– Не уверен, что это умно – так явственно показывать ему свои слабые стороны. Братство – не Армия спасения, им плевать на всех, кроме себя.

Вышел врач, уже переодевшийся в чистое. Посмотрел на Бориса и лишь пожал плечами.

Тот протянул ему несколько монет. Врач покачал головой.

– Я не вылечил вашего друга.

– Ничего. Пожалуйста, распорядись, чтобы его тихо где-нибудь закопали. Кстати, он нам ни разу не друг.

И Борис ссыпал монеты в ладонь лекарю.

В обители ничего не изменилось. Был ужин, а потом – привычное безделье на лавочке под кустами. Борис, после быстрых переговоров с охраной, принес объемистую бутылку с какой-то настойкой.

– Нажремся, братишка?

Противопоставить этому было нечего. После третьей рюмки Борис расхрабрился, начал шумно дышать и выдавать фразы вроде «Я сам буду ставить условия».

Степан его успокаивал. Даже ему, несведущему, было ясно, что условия у них очень простые.

Борис наливал по новой.

– Святой Мохаммед не убивает, мать его едрить! – проговаривал он раз за разом, сжимая кулаки. – Он же, сука такая, не убил Расула, да? Он добросовестно оставил нам этот шницель с подливой. И ведь не подкопаешься!

– Угомонись. Мы живы, а ведь вчера даже это было под сомнением. Пусть все идет как идет. А мы с тобой идем спать. Хорошо?

В конце концов последние силы иссякли. Оба брата ушли в дом, упали на лавки и тут же отошли ко сну.

Но им не дали спать долго.