— Нам с Ольгой Васильевной необходимо перебраться в посольство. Если вы сумеете это организовать, я буду по гроб жизни вам обязан.

Я посмотрел на Дэ-Пэ-Дэ и по его виду понял, что, прежде чем говорить со мной, посол обсудил эту проблему с ним. Видимо, за время вынужденного отсутствия посла он успел освоиться с обстановкой, вошел во вкус неожиданно свалившегося на него единоначалия, не хотел его лишаться и потому делал мне теперь знаки, означавшие, чтобы я отказался выполнить просьбу посла.

Пока я размышлял над тем, как мне поступить, в трубке снова раздался умоляющий голос Гладышева:

— Помогите нам, Михаил Иванович. Я знаю, вы все можете. Прошу вас не в службу, а в дружбу.

Я понимал, почему Гладышев изменил свою точку зрения на взаимоотношения с резидентом и стал вместо покровительства, означавшего подчинение, предлагать дружбу, дававшую какой-то шанс на деловое партнерство: шел уже третий день переворота, а он оставался в стороне от руководства посольством, о чем, безусловно, знали в Москве, потому что все телеграммы в МИД уходили за подписью Драгина. Все это неизбежно поднимало рейтинг советника и, соответственно, снижало рейтинг посла, а, учитывая связи Дэ-Пэ-Дэ в ЦК, кто знает, какие из этого могут быть сделаны выводы!

Если бы не это обстоятельство, вряд ли Гладышев стал бы так заискивать передо мной и просить меня о дружеской услуге!

За те неполных два месяца, что я провел в стране, наши отношения, можно сказать, еще не сложились, но, к моему большому и искреннему сожалению, явно стала просматриваться тенденция к тому, что в дальнейшем они не только не сложатся, а могут вообще испортиться. А началось все с пустяка, с мелочи, из которых и состоит наша жизнь и последствия которых порой бывает трудно или даже невозможно предусмотреть.

Через две недели после приезда в страну я помогал Хачикяну проводить ответственную встречу с агентом, работавшим во французском посольстве. Раньше с этим агентом встречался Матвеев, а Хачикян ему ассистировал. Теперь я ассистировал Хачикяну, поскольку хотел посмотреть на этого агента: мне было полезно знать его в лицо на тот случай, если когда-нибудь придется с ним работать. К тому же поручать это дело другому работнику было нецелесообразно, чтобы не расширять круг знающих его лиц. Ну, а мне в любом случае это было положено по должности.

Хачикян встретился с этим агентом в обеденный перерыв, получил несколько важных документов, передал мне, и я поехал в посольство, чтобы сфотографировать их и быстренько привезти обратно, поскольку агент должен был после окончания перерыва положить документы на место.

Времени у меня было в обрез, поэтому, подъехав к посольству, я не стал парковать автомашину на своем обычном месте, а остановился прямо у входа и побежал в резидентуру, где меня уже ожидал Колповский и подготовленная к работе фотоаппаратура.

Я знал, что обычно у входа останавливается машина посла, это было, так сказать, ее штатное место, но пренебрег этим обстоятельством, поскольку был перерыв, посол, как я полагал, уехал к себе в резиденцию обедать, да и вообще мне в этот момент было как-то наплевать на всякие протокольные условности.

Оказалось, что я все же не учел некоторых тонкостей этикета и поступил опрометчиво.

Пока я находился в фотолаборатории, подъехал посол, который вместе с атташе, ответственным за протокол и одновременно выполнявшим функции его личного переводчика, ездил к министру иностранных дел. И вот из-за того, что у калитки стояла моя автомашина, он был вынужден остановиться не на своем «законном» месте, а в сторонке, и пройти до калитки лишний десяток метров.

Когда мы с Колповским закончили фотографирование, и я вышел из резидентуры, чтобы ехать к Хачикяну, меня перехватил атташе и сделал мне замечание:

— Михаил Иванович, убедительно прошу вас никогда больше не ставить свою машину у калитки. Евгений Павлович был очень недоволен!

И тут я допустил вторую оплошность: вместо того, чтобы по-философски отнестись к этому замечанию и промолчать, я, находясь в состоянии легкого возбуждения от проводимой операции, не сдержался.

— Это посол поручил вам сделать мне замечание? — спросил я.

— Да, — ответил атташе, который по молодости лет, видимо, готов был выполнить любое поручение своего шефа.

— Тогда передайте, пожалуйста, Евгению Павловичу, — с холодной вежливостью сказал я, — что замечания советникам следует делать лично, а не перекладывать воспитательную работу на младших дипломатов.

Естественно, атташе немедленно доложил послу о разговоре со мной. Не знаю, насколько он был при этом объективен, но ответная реакция последовала незамедлительно: до конца этого дня я испил всю чашу унижения, поскольку все приближенные к послу лица, включая завхоза и даже некоторых дежурных комендантов, посчитали своим долгом вступиться за его честь и достоинство и тоже сделать мне замечания типа «ай-ай-ай»: как нехорошо вы поступили, нарушив субординацию, да еще при этом позволив себе критиковать действия самого посла!