— Верно, но здесь разминирование велось сантиметр за сантиметром. При этом погибло несколько немецких военнопленных…

— Я знаю, — печально проговорила Франсуаза.

Ален тут же упрекнул себя за то, что упомянул о немецких военнопленных. Его слова могли быть неприятны Франсуазе. Но она спокойно подошла к машине и стала выгружать из багажника провизию.

— Помогите мне… Не знаю, что Руфь положила в эту корзину. Она с тонну весом!

Молча они сложили продукты на заржавевший садовый столик.

При виде моря у Леа всякий раз оживали впечатления детства — восторг, желание доплыть до горизонта и посмотреть, простирается ли море еще дальше или же падает в бездну. Ей долгое время представлялось, что там, за горизонтом, скатываются огромные водопады, гораздо более мощные, чем Ниагара, которую она в шесть или семь лет увидела в документальном фильме и которая произвела на нее неизгладимое впечатление. На бегу она скинула и бросила на песок легкое платье из искусственного шелка и холщовые летние туфли.

Жану почудилось, что он вернулся на шесть лет назад и видит тот же пляж, ту же девушку в синем купальнике… Но та ли это девушка? Нет, конечно же, нет… Она стала тоньше, в ней гораздо больше от взрослой женщины, она еще красивее, чем прежде! У него вдруг заколотилось сердце. Более шести лет назад они с братом Раулем вот так же смотрели на нее, взволнованные и влюбленные… И сейчас, как и шесть лет назад, она казалась недоступной.

— Хочу слезть! — услышал он голос Пьера.

Любуясь Леа, Жан забыл про мальчика, вертевшегося у него на плечах. Он приподнял его и осторожно поставил на землю. Малыш с радостным криком помчался к Шарлю. Они столкнулись, повалились в песок и принялись кататься, визжа от удовольствия. Жан помог им раздеться. Потом снял с себя одежду и, взяв детей за руки, повел их к воде. Окунувшись, он окликнул Леа, которая быстрым кролем плыла в открытое море.

С виду спокойная, Франсуаза сидела на земле, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и смотрела вдаль на линию горизонта. Впервые за долгое время она почувствовала физическое и душевное облегчение и могла думать об Отто без той мучительной боли, которая отнимала у нее силы и способность управлять собой. Был ли тому причиной веселый смех сына, доносившийся с пляжа, или тепло начинающегося лета, или, может быть, присутствие рядом простого и молчаливого человека, о любви которого она догадывалась?.. Значит, жизнь еще могла принести ей что-то хорошее?.. С того дня, как холодный металл машинки для стрижки волос коснулся ее головы, Франсуаза не пролила ни единой слезинки, и даже после получения известия о смерти любимого человека ее глаза остались сухими. «Я плачу в глубине души», — думала она. От этого ее боль становилась еще более нестерпимой. И вот она вдруг почувствовала, как теплая влага медленно, не останавливаясь, не иссякая, струится по щекам, будто только теперь она нашла, наконец, долгожданный выход.

Ален Лебрен стоял невдалеке и смотрел, как слезы смывают печаль с лица любимой женщины, возвращая ему первоначальную свежесть. Он подавил в себе желание приблизиться к ней, чутьем влюбленного угадывая, что ей надо в одиночестве выплакать до конца свое горе.

Вернувшись из Южной Америки, Франсуа Тавернье навестил Сару Мюльштейн. Его потряс и переполнил ужасом, жалостью и гневом ее рассказ о пережитом в нацистских застенках. Его не покидало чувство стыда за людей, способных причинять подобные страдания другим. Он повидал на своем веку и отвратительные расправы во время гражданской войны в Испании, и расстрелы из пулеметов женщин и детей на дорогах, и пытки участников Сопротивления, и разбомбленные города, и обезумевших от горя матерей, рыдающих над трупами детей, и сирот, бродящих среди развалин. Все это только укрепило в нем желание достичь мира и сближения между народами. Но слушая эту навсегда искалеченную и опустошенную женщину, он почувствовал, как в нем поднимается могучая волна доселе не испытанной за всю войну ненависти. Если до этого он пытался усмирить в Саре ее жажду мести, то теперь, наоборот, он был готов помогать ей в этой борьбе. Как и она, Тавернье считал, что нельзя оставить безнаказанными такие неслыханные преступления и таких вызывающе наглых преступников, ибо они в большинстве своем были хуже убийц, потому что смешивали с грязью, унижали, презирали, бесчестили свои жертвы. Убивать? Да, он мог это понять, ему самому приходилось это делать. Но унижать? Нет, никогда! Франсуа Тавернье, который считал, что многое повидал на свете, казался циником, любил радости жизни, говорил, что ни во что не верит, и в то же время мечтал иногда о тихом спокойном счастье с такой спутницей, как Леа, — этот Франсуа Тавернье присоединился к делу, начатому Сарой, с тем же энтузиазмом, что и во времена его борьбы в рядах испанских республиканцев и французского Сопротивления или при выполнении его теперешней миссии, официально заключавшейся в поисках перемещенных лиц. И это, несмотря на глубокое убеждение в том, что такому человеку, как он, глупо бросаться мстить за кого бы то ни было, кроме себя самого.

Итак, он согласился встретиться у Сары с Самюэлем и Даниэлем Зедерманами и двумя их друзьями, тоже евреями, — Амосом Даяном из польского города Люблина, бывшим членом группы «Хагана», и Ури Бен Зоаром из Палестины, бывшим бойцом еврейской бригады.

— Представляю вам Франсуа Тавернье, — сказала Сара. — Я не раз говорила вам о нем. Он согласен присоединиться к нам, если, конечно, никто из вас не возражает.

Бен Зоар подошел к Франсуа и протянул ему руку.

— Здравствуйте, рад снова встретиться с вами, — сказал он по-английски.

Заметив удивление пожимавшего ему руку Тавернье, он добавил:

— Я гостил у Исраэля Кармира в Тарвизио, когда вы туда приезжали.

— Верно, теперь я вас узнаю. Тогда вы были без усов.

— Именно так, — подтвердил Ури, поглаживая свои великолепные рыжие усы, придававшие ему сходство с английским офицером.

— Как! Вы знакомы?.. Мир действительно очень тесен, — сказала Сара, закуривая сигарету.

Амос Даян в свою очередь протянул руку и несколько неуверенно произнес по-английски:

— Добро пожаловать к нам.

Потом к Тавернье подошли Самюэль и Даниэль Зедерманы.

— Мне известно о той роли, которую вы играли в движении Сопротивления во Франции, а также при генерале де Голле. Знаю, что вас с моей двоюродной сестрой связывают узы дружбы. Учитывая положение, которое вы теперь занимаете, вы могли бы быть нам очень полезны в поисках нацистских преступников. Спасибо за то, что присоединились к нам, — сказал Самюэль.

Даниэль поздоровался молча. Сара жестом пригласила всех сесть, потом обратилась к Тавернье: