Без теней все вокруг стоит подслеповато-оголенным и в то же время погруженным в сытую дремоту, заливаемую полуденной полудой солнца: едва колышущимся желтком, оплывая, замерло оно в зените.

Даже разговоры моих собеседников увяли, хотя тема подхлестывает: сквозь дремлющий слух, на безветрии, тягуче долетают обрывки фраз, словно бы в тот момент, когда их роняют, обвисают они вязкой полудой на окружающей листве, решетках, балконах, рыночных навесах, обрываясь фрагментами.

Редкие покупатели у рыночных лотков вяло выбирают овощи, фрукты, а я никак не могу отвязаться от мысли о странной, трагической триаде, которую, вероятно, должно пройти человеческое существо, родившееся в рабстве: испив его до конца, вырваться на свободу, не понять ее и не принять, и только, вернувшись в рабство, ощутить всю метафизическую силу свободы, ибо уже поздно, и нет обратно хода, и шкура стала чувствительней, потеряла былую дубленность.

Дремлет горбоносый в летах продавец: одряхлевший фавн или состарившийся Мефистофель?

Только при виде молодой женщины гнилушкой вспыхивает его взгляд вполглаза из груды складок, обозначающих веки.

Я-то гляжу во все глаза: девка словно бы спит на ходу, натыкаясь на рыночные лотки.

Походка походя. Сонный взгляд, оттопыренные губы, оторопелость затаенной жизни в каждом движении, жесте. Кажется, только полдень или полночь могут пробудить и побудить ее к действию, как сомнамбулу, пойти чего-то купить на рынок. Я знал такую, помню: с нее началось пробуждение юношеской души, внезапно ввергнутой в схлест стихий – страха, поэзии, эроса.

Она не останавливается, все ей мельком, не покупает, а натыкается на яблоки и лимоны, торопясь мимо, хотя спешить ей некуда: просто таков ее характер, выражение ее жизненного присутствия. Такие сводят с ума юношей тайной своей оторопелостью и нездешностью, хотя опытные мужчины и отрезвляют юношей, мол, никакой тут тайны, просто – характер.

Ушла, растворилась в полудне, исчезла, посланница эллинского бога Пана. Исчезли и собеседники: созвонились со знакомыми, тоже из России, живущими в новых кварталах Акко, напросились на обед. Я сказал, что у меня тоже есть знакомые: хочу им сделать сюрприз, явиться без звонка.

И вот я один на один с полуденным Акко.

Волны времени, расцвета, гибели фалангами македонцев, конницей крестоносцев и мусульман, крестами мечей и полумесяцами сабель, лавина за лавиной пронеслись над Птолемаис, Акрой, оседая пластом на пласт.

А сейчас над Акко стоит полдень.

Десятки белых и цветных эфемер – парусных яхт лениво и зачарованно замерли в полуденной дали, живя до вечера: сверху видны вразброс, с кромки берега – в профиль.

Море подобно ровному гладкому столу, только что выкрашенному голубой олифой, свежесверкающему пупырышками и влажным блеском под солнцем.

Только у берега волны долгими тонкими промасленными листами с влажным шелестом накатывают одна на другую, как на печатном станке, словно бы море печатает бесчисленным тиражом собственную вечную встречу с сушей.

Солнце ослепительно чисто, льет ровный жар.

Аллея кипарисов замерла в солнце как вылитая единой формой.

Строка? Какого алфавита?

Вязкий орнамент арабских письмен тянет заглянуть в просторную прохладу мечети. Мельком: редкие фигурки молящихся как горки пепла, осыпающиеся к земле.

Пространство синагоги, собора, мечети наэлектризовано огромной силой тоски страждущих душ: быть может, потому купола – будь то полусфера или острие – так парят в высях и одновременно придавливают к земле.

А море все печатает и печатает. На каком из трех великих письмен; санскрите, еврейском, арабском?

Вот уже и двадцатое столетие уходит в мелкий шрифт.

На санскрите ли с его постоянной верхней чертой, подобной морскому горизонту, чертой как предел, к которому словно бы ткацким челноком прибивает буквы, чертой нирваны, под которой длится обычная земная жизнь людей и животных?

На арабесках ли арабского, передающих галлюцинации пустыни: фатам органа и слепящие клином солнечные удары синих линий сверху, быть может, из-под коня Аль-Бурака, унесшего Магомета в небо с купола иерусалимской мечети Аль-Акса?

На древнееврейском ли, где буквы высечены, выбиты как бы мгновенным огненным ударом резца Свыше, пальцем Скульптора, черным пламенем по белому, мощно направляемым в русло букв, шрифта, текста, в которые и тебя вводят с младенчества, генетически прививая, что в этом – мир Бога, и он не зависит от природы?

Не оттуда ли, из младенчества, эта постоянная тяга к письменам, писанию, к самому большому наслаждению пережить книгу как одно из главных событий в тот или иной период, не с того ли момента, когда дед сажает меня на лист с древнееврейскими письменами, а затем сквозь войну и гибель еду на ящиках с шрифтом, который мне и земля, и кров, и сон, и уже на всю жизнь тянусь к письменам, к скрытому в них живому течению духа, только и поблескивающему при раскрывании книги, как вспышка великолепной мысли от самых корней познания: их ведь, в общем, так мало приходится на человеческую жизнь, но через них, как сквозь отдушины, внезапно, пусть ненадолго, видишь главный ток жизни, такой без этого тупиковой и бессмысленной?