Шрифт:
То ли это тонкое пение песка, то ли стеклянные миражи запели, как поет краешек тонкого стакана, когда по нему ведут кончиками пальцев?
Долгое нашептывание.
Наплывающие круги оранжевого солнца под веками.
Жарко распластывающее ощущение дневного сна.
Долгое нашептывание о спасении души, обнажении космического сознания, однажды коснувшегося этих железных гор и стеклянных пустынь, и в нем пульсирует всеобъемлющее знание, и все сливается так, что идущая по пустыне человеческая масса вовлекает в свое движение страхи, надежды, печали, тягу к звездам и луне, мерцающей в свете дня. И давние жизни соединяются в цепь, потрясают внезапными воспоминаниями каких-то дальних перекрестков счастья, мгновений солнца и тишины, музыки и света, и все это рвется в символы, полустертые и потому еще более влекущие, и так легко, будто вся твоя жизнь лишь на то и задумана, чтобы тратиться на разгадку этих странных символов.
Душа жаждет остаться на синих высотах, но там ее как бы и нет, и ощутить себя она может лишь в этом душном мире пустыни, но и тут она в слишком большой безопасности, чтобы себя познать, ибо лишь на лезвии гибели открывается ей собственная сущность.
Кому быть слугой, как Иов?
Чьим быть любимцем, как Авраам?
С кого требовать равенства отношений, а не облагодетельствования слуги и обласкивания любимца?
Над кем заносят нож, чтобы познать или погибнуть имеете с жертвой?
Поезд идет и идет, постукивая колесами на стыках.
Конечная остановка – в пустыне.
Рельсы просто обрываются, уткнувшись в дюны.
Поезд стоит.
Можешь выйти. Вокруг и вдаль – ни души.
Только – присутствие Бога.
Можешь вернуться. Еще и еще раз приехать – никаких ограничений.
Но выйти – к Богу – это решение раз и навсегда.
Нет, это не смерть, и никакой не символ.
Это выход в высокое одиночество, в сверхчеловеческую сосредоточенность перед Высшим, толика которого – в этих синайских пространствах.
Это – одновременное путешествие в реальности и по сне, ибо реальный облик пустыни под легендарным названием Синай целиком совпадает с нею же – в сновидении.
Обостренность слуха, зрения, восприятия благодаря тому, что присутствуешь в этом магнетическом пространстве сотворения народа из пестрого племени кочевников, прижатых деспотией Пирамид, мучительна и влекуща.
И нет никаких приборов ночного видения, никакого радио.
И таинственный чей – то голос, которого командир дивизии никак не может засечь, – и вправду голос Ангела, уже открывшего к собственному удивлению живительную силу юмора, не менее важного, чем теплая одежда, затяжка сигаретой или глоток горячего кофе в момент, когда вовсе окоченел.
И ты замер в ночной страже на краю стана, страны, прислушиваясь к печальной перекличке перелетных птиц, но в отличие от предков своих, ты еще и знаешь откуда или куда они летят, неся на крыльях печаль и свет молодости. И возносятся эти мгновения таким целостным переживанием собственного бытия, что это делает их причастными к лучшим мгновениям жизни.
Опять отправляется поезд, странное существо, подобное библейскому змею поглощающее пространство, совратившее Адама и Еву, переваривающее всю земную суету в своем долгом извивающемся коридорами металлическом чреве с резиново-каучуковыми гармошками, соединяющими вагоны, и вправду подобными змеиной шкуре.
И я на ходу вскакиваю который раз в этот поезд.
Трясут за плечо:
– Кончай дрыхнуть. Слушай.
Полдень. 8 июня 1981. Последние новости: заявление израильского правительства об уничтожении иракского ядерного реактора у Багдада.
Близится вторая ночная стража повышенной боевой готовности.
История на миг задержала дыхание.
Свет послеполуденного солнца галлюцинирующе неверен.
Тревога, восхищение, причастность, и высоко в небе – меньше комариного носа – самолетик.
Мираж или фантом?
6
ИЮНЬ-ИЮЛЬ 1956. ПОЕЗД МОСКВА-ХАБАРОВСК. ВОКЗАЛЫ: ЧУВСТВО МИМОЛЕТНОСТИ И ПОГИБАНИЯ. ПЛАЦКАРТА: ВЗБИРАНИЕ НА ХОРЫ И ПЬЯНЫЕ ХОРЫ. ИОНА ЯКИР И „РЫЦАРЬ СОЛНЦА”. ДЕКОРАЦИИ ЛЕСОВ И ГОР: ВСЕ ЗАДВИНУТО. ДВЕРЬ В ПЛОТИНЕ. ТРУБНЫЙ РОГ: ВОССТАНИЕ ИЗ МЕРТВЫХ. ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НА ЗАПАД. ВОЛЧЬЯ БОЛЕЗНЬ ПРОСТРАНСТВА. ЗАБОЙЩИКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЖИЗНЕЙ. МОСКИТЫ-МОСКОВИТЫ. СЛАВНОЕ МОРЕ БАЙКАЛ. ЛЕВИАФАНЫ ТОННЕЛЕЙ. НО НЕСТЬ ПРОРОКА ИОНЫ.
Последний день июня 1956 жарко висел над поездом, казалось, бессильно буксующим в жажде отбросить назад пространство, которое упорно проворачивалось на вертикальной оси этого дня подобно огромному запущенному навечно волчку. Я лежал на верхней полке в плацкартном купе.
Только утром мы отъехали от Москвы в путь до самых до окраин, но я уже по горло был сыт костью, брошенной мне пространством в тошнотворный закуток полки, сродни собачьей конуре, хотя изо всех сил пытался представить себя перекати-полем, прохваченным ветром дальних странствий.