Тренькнул телефон, и я, глянув на табло, не стал нажимать кнопку ответа.

Звонила Лида, которой мне нечего было пока сказать.

На похоронах она прислонилась ко мне и постояла, – словно на столб оперевшийся пьяница, – после чего прикоснулась черной вуалью щеки, и пропала где-то позади стройных рядов мужчин со скорбящими лицами. Как ни странно, проводить Алису пришли и многие женщины, хотя она органически не выносила их. Во время встреч моей жены с другими представительницами пола – если, конечно, речь шла не о самых сильных особях, вроде самой Алисы, – они вели себя, как масло и вода. Каждый отступал в свои пределы, и смешения не происходило. Нужно было быть мужчиной, чтобы Алисе по-настоящему раскрыла свои створки и дала вам пошариться в себе.

А душа Алисы, – как и полагается дочери матушки природы, – пряталась в самой, что ни на есть, пизде.

Диего, услышав это от меня, согласился, и постарался увести на кухню, где молчаливые стюарды разливали коньяк и водку, и джин, и ром, и все, что пожелает душа людей, пришедших выразить мне свои соболезнования. Я понял, что говорил чересчур громко. И вообще выпил. Диего согласился со мной в этом, и предложил взглянуть в окно. Мир прекрасен, амиго,сказал он, и в нем нужно остаться хотя бы ради Алисы, ради памяти. Он был грустен, мой фальшивый латиноамериканец, и напоминал не только афериста, пойманного агентами полиции – их в своих черных костюмах и очках напоминал каждый второй гость свадьбы, и судя по тому, как Диего испуганно оглядывался, среди них и правда могли оказаться легавые, – но и, как ни странно, настоящего латиноамериканца. Пусть и ряженного…. Но ведь даже настоящие латиноамериканцы в чем-то – ряженные.

Я выполнил просьбу Диего, и увидел в окне желтые листья. Значило ли это, что снова наступила осень, и если да, то куда делось лето? Диего успокоил меня, лето мы прожили, сказал он. Но будет еще зима и еще лето,шепнул он. Все вечно, все возрождается.Алиса тоже вернется. Может быть, она вырастет чудесной розой. Мы с Лидой посадим,сказал он вкрадчиво.

Значит, ты остаешься с Лидой,сказал я.

Ну, конечно,ответил он мягко ,добавив, я ведь должен выручить друга в такую минуту. Я кивнул. Он и правда выручил меня, потому что я утратил всякий интерес к Лиде. Я понял, что огонь горел, лишь когда была Алиса, и я обманывал себя. Мне нужны были много женщин.

Но без Алисы мне не нужна была ни одна другая женщина.

И свинг, – на который мы возлагали столько надежд, – и адюльтер, который казался мне единственным возможным способом вырваться от Алисы, были всего лишь гарниром к основному блюду. Все это оказалось так… прямолинейно и просто, так примитивно… что я расхохотался под испуганными взглядами гостей и под утешительные похлопывания по спине и бормотание – «утомился… тяжело.. стресс… амиго… крепись…» – моего верного Санчо на этих похоронах, Диего. Задыхаясь от смеха, я объяснил причину внезапного веселья, и Диего осторожно хихикнул несколько раз.

Урок первого класса,сказал я.

Мойте руки перед едой, и цените то, что у вас есть,сказал я.

Амиго,сказал он, в жизни бывает всякое, и порой прямолинейные уроки оказываются настоящими свингами.Что, сказал я, встрепенувшись, как старая лошадь под звуки боевой трубы. Я знал, что эта лошадь – как и труба, – одна из самых затасканных метафор, которые только существуют в мировой литературе с появлением кавалерии и горнов. Но мне доставляло мучительное наслаждение употреблять ее после того, как я осознал, что не состоялся писателем. Эта метафора жгла мне тело, как вериги – протертую кожу. Оставалось лишь посыпать голову пеплом, что я и сделал.

Бедная моя несчастная Алиса, я не цени…пробормотал я.

Свинг, это такой удар, который идет издалека и кажется прямым, но достает сбоку, сказал Диего, и сказал это чуть испуганно.

Знакомая фраза, – произнесенная мной когда-то, а потом, без сомнения, подхваченная Алисой, – мелькнула рыжим хвостом под кустами моего одиночества, над бездной моего отчаяния.

Я в курсе,сказал я резко. Осталось узнать, откуда ты это узнал, тюфяк,сказал я, ведь ты в жизни не подходил близко к рингу, если не считать того раза, когда я взял вас с Лидой и Алисой на сентиментальную прогулку воспоминаний к моему старому залу. Это который теперь снесли,спросил он чуть испуганно. Неважно,рявкнул я. Она что, рассказывала тебе про это,спросил я. Про ч то,сказал он.

Не придуривайся,сказал я.

Схватил его за грудки, приподнял, поразившись тому, какой он маленький – невысокий я держал его на весу, он не касался ногами пола, – и сказал. Что она рассказывала тебе,сказал я. Говори, или, богом клянусь, я вышвырну тебя из окна,сказал я. На кухне никого не было: все покинули убитого горем и впавшего в истерику вдовца и здравомыслящего друга, который должен его утешить. Диего моментально оценил обстановку.

Почти все,сказал он. Я молча тряхнул его.

Все,сказал он.

Насколько, конечно, я могу судить,сказал он.

Алиса…сказал я, не отпуская его. Это была самая скрытная женщина на Земле,сказал я. Ты видел ее паспорт,сказал я. Там написано «спартанка» в графе «национальность»,сказал я. Да ей лисенок пах бы разорвал, но она бы и слова не вымолвила,сказал я. Я не понимаю, о чем ты говоришь,сказал он жалобно. Еще бы,сказал я угрожающе.