– Здравствуйте, меня зовут Йоран, – говорит он, протягивая руку. – Вы Жанетт Чильберг?

– Йоран? – переспрашивает Жанетт. – В чем собственно дело?

– Андерссон, – уточняет он. – Йоран Андерссон, я из отделения полиции Вермдё.

– Ага, и чем я могу вам помочь?

– Дело в том… – Он откашливается. – Я работаю на острове Вермдё, и несколько дней назад у нас там был сильный пожар. Два человека погибли при обстоятельствах, выглядевших как несчастный случай. Ну, они мылись в бане и…

– И?..

– Сгоревшую внутри пару звали Бенгт и Биргитта Бергман, и то, что поначалу представлялось несчастным случаем, на самом деле, похоже, несколько сложнее.

Жанетт извиняется и просит его войти.

– Давайте сядем на кухне. Кофе?

– Нет, я ненадолго.

– Итак… Почему же вы здесь? – Жанетт заходит на кухню и усаживается за стол. Полицейский следует за ней.

Он садится у окна.

– Я навел о них справки и почти сразу увидел, что вы допрашивали Бенгта Бергмана по поводу изнасилования.

– Да, верно, – кивает Жанетт. – Но это ничего не дало. Его отпустили.

– Да… а теперь он мертв, поэтому… Когда я позвонил его дочери и рассказал о случившемся, она отреагировала… ну, как бы это сказать?

– Странно? – Жанетт думает о собственном разговоре с Викторией Бергман.

– Нет. Скорее равнодушно.

– Йоран, простите меня. – Жанетт начинает терять терпение. – Почему же вы приехали сюда?

Йоран Андерссон наклоняется над столом и улыбается:

– Ее не существует.

– Кого не существует? – У Жанетт внутри возникает неприятное ощущение.

– Что-то в этой дочери вызвало у меня любопытство, и я навел о ней справки.

– Что же вы обнаружили?

– Ничего. Ноль. Нет ни в одном регистре, ни единого банковского счета. Вот так. Более чем за двадцать лет Виктория Бергман не оставила после себя никаких следов.

Вообще-то сильная осенняя буря больше подошла бы для захоронения урны с прахом Бенгта и Биргитты Бергман, однако сияет солнце и Стокгольм показывает себя с самой лучшей стороны.

Деревья в Холерном парке [88] радуют глаз всеми мыслимыми оттенками – от золотисто-коричневого до бордового, однако красивее всего выглядят темно-зеленые листья кленов.

С Нюнесвэген она сворачивает на Суккенвэген, едет прямо, проезжает под мостом, мимо станции метро и цветочного магазина, и еще через сто метров наконец поворачивает направо и вскоре попадает прямо на стоянку возле Лесного кладбища.

Здесь стоит с десяток машин, но она знает, что ни одна из них не принадлежит кому-либо из участников церемонии. На ней присутствовать будет только она.

Она заглушает мотор, открывает дверцу и выходит. Воздух прохладный и свежий, и она с удовольствием делает несколько глубоких вдохов.

Мощеная пешеходная дорожка между высокими деревьями ведет к комплексу зданий, включающему крематорий и монументальный поминальный зал. София проходит мимо сидящей на скамейке и тихо беседующей пожилой пары. Справа от часовни стоит большой крест, отбрасывающий на газон мрачную темную тень.

Уже издали София видит пастора, серьезного, со склоненной головой.

На земле перед ним – урна для праха двоих.

Из темно-красного вишневого дерева. Тленный материал, как было написано на домашней страничке похоронного бюро.

Чуть более тысячи крон.

Пятьсот крон на человека.

Присутствовать будут только они. Она и пастор. Так она решила.

Никакого оповещения о смерти, никакого некролога. Спокойное прощание, без слез и сильных эмоций. Никакой сглаживающей речи о примирении или неуклюжей попытки вознести покойных до чего-нибудь, чем они никогда не являлись.

Никаких воспоминаний, награждающих их добродетелями, которыми они не обладали, или представляющих покойных ангелами.

Не будет никакого создания богов.

Она здоровается с пастором и объясняет, как все должно происходить.

Поскольку от отпевания она отказалась, будут только положенные перед опусканием урны фразы.

Передача в руки Создателя и молитва о том, чтобы смерть и воскрешение Иисуса совершились в человеке, созданном Богом по своему подобию, прошли перед кремацией без присутствия Софии.