Кузнец опешил. Он ожидал совсем других разговоров. Ожидал, что ему предложат сделку. Во всяком случае, так не разговаривают с человеком, за спиной которого армия в сорок тысяч штыков.

– А мне думается, что это вы боитесь потерять свою власть. Вы привыкли жить за счет невежества других, – перешел в наступление гость.

– Мне девяносто семь лет, – рассмеялся химик. – Неужели я похож на карьериста? Я не желаю лишней крови. Люди могут ненавидеть вождей, но не должны бросать свои очаги. Надо растить детей, надо вовремя сажать рис и собирать урожай.

– И жить в постоянном страхе?

– Ты говоришь о запретных городах? – старик высыпал белкам остатки орехов. – Химики Асахи тоже живут в запретном городе. Никто из нас не хочет навредить жителям Токио. Но есть вещи, которые мы не в силах изменить.

– Вы играете на два фронта! – упрекнул Артур.

– Мы лавируем. Если запретным городам суждено погибнуть вместе с пожарищами, никто не сможет остановить этот процесс. Разве ты сам не борешься за прогресс? Твой друг Кристиан немало рассказал о том, как действовал президент Кузнец. Тысячи погибли, десятки тысяч остались без крыши в России, после того как президент Кузнец начал борьбу за прогресс.

Артура передернуло.

– Я этого не помню. Если это правда… то мне надо ее знать до конца. Я не могу вам верить.

– Хорошо. А во что ты веришь? У тебя есть бог?

– Я верю, что люди не могут быть одинаковы. Я верю, что каждый портовый или летун, или слепой подземник… что все они имеют право жить. Уничтожать запретные города – это уничтожать таланты.

– Значит, ты больше не веришь в прогресс? – странно улыбнулся химик. – Это радует меня.

– Отчего же? Я верю, что люди достойны лучшего.

Старший химик угостил переводчицу белыми шариками. Та слизнула корм, ни на миг не отводя взгляда от гостя. Кузнец вдруг подумал, что эта широкоплечая деваха с непроницаемым монгольским лицом наверняка способна убить его одним ударом. Или даже не прикасаясь к нему.

– Возьмем, к примеру, Красный Токио, – задумчиво рассуждал старик. – Дед Юкихару собрал вокруг себя всех мутантов, которых изгоняли другие кланы. Я с ним немало спорил в свое время. И с инженерами Сумитомо немало спорил. Потом я прекратил споры. Знаешь, почему? Потому что пятьдесят лет назад клан Юкихару насчитывал вдвое больше людей. Все эти пауки, хвостатые ленивцы и крылатые… они нежизнеспособны.

– Вы пропустите бешеный лес? – уперся Артур. – Мы все равно обойдем этот городок. Один вы нас не сдержите.

– Куда ты ведешь этих несчастных? Ты намерен убить императора, убить всех аристократов, утопить Киото в крови? Недавно ты сказал, что даже последний голенастый мутант из обоза Юкихару достоин жизни. Хорошо, не станет императора. Прервется династия, во всех концах страны начнутся войны между кланами родственников. У императора Солнце немало родни. Я говорю это, потому что сам усадил его на трон.

– Вы?! Так это вы вернули страну в феодализм?

Химик усмехнулся, выслушав перевод.

– Я уже сказал и повторюсь. Ты веришь в трескучие слова. «Прогресс» – трескучее слово. «Спокойствие» и «стабильность» – слова нежные и удобные. Нам стоило огромных трудов вернуть родине династию. Если мой воспитанник умрет, за трон схватятся два его дяди и двоюродный брат. За каждым стоят армии самураев. Деревни будут гореть так, что станет видно с материка.

– Так что же вы предлагаете?

– Сегодня ничего. Иди и подумай. Если хочешь, можешь остаться у меня на ночлег. Здесь удобно и тихо.

– Нет, пожалуй, я вернусь к своим.

– Разве президент Обути не говорил тебе, что не существует ни своих, ни чужих?

– Вы будете и впредь мешать нам?

– Я не буду мешать. Скоро вернется твой друг Кристиан. Кажется, ты хотел вернуть память? Это может сделать только он.

– Что-то мне подсказывает, что вы устроили это сообща, – процедил Кузнец. – Вам очень хотелось, чтобы я стал послушным овощем, но вышло не по-вашему, так?!

– Ты раздуваешь в себе злобу оттого, что не можешь вернуть девушку? Ты неосознанно винишь меня в ее смерти. Подумай лучше, почему ты ее полюбил. Почему.

Артур задохнулся, словно ему внезапно накинули на горло удавку.

– Подумай, почему ты не можешь вспомнить тех женщин, которых любил прежде, – мягко продолжал химик. – Ты можешь вспомнить хоть что-то, что ты искренне любил? Нет? Почему ты полюбил гейшу?

– Я не думаю, что это хорошая идея – копаться в моих чувствах. В любом случае ответа на ваш вопрос не существует. Чувства иррациональны.

– Я думаю, тебе рано возвращать память, – безмятежно улыбнулся Асахи. – Когда ты ответишь на мой вопрос, ты освободишься.