Филиппо суетился вокруг стола и между делом познакомил нас со своей дочерью, нежной и немного грустной брюнеточкой, и с сыном, похожим из-за своего низкого роста и широких сутулых плеч на горбуна, хотя горба у него не было. У сына были очень черные волосы, близорукие глаза, скрытые за толстыми стеклами очков, и был он доктором, по крайней мере так говорил его отец:

– Познакомьтесь с моим сыном Микеле, доктором. Потом Филиппо познакомил нас со своей женой, у которой было очень белое лицо, синяки под глазами и огромная грудь; она была больна астмой и казалась очень испуганной. Как я уже сказала. Филиппо, узнав, что у меня есть своя лавка в Риме, отнесся ко мне по-дружески, даже, можно сказать, по-братски. Он тотчас же поинтересовался, есть ли у меня деньги, и узнав, что есть, сказал, что и у него в кармане брюк лежит большая сумма, которой хватит ему, если даже - что, впрочем, совсем невероятно - англичане придут только через год. Он говорил со мной конфиденциальным тоном и как равный с равной, то есть как коммерсант с коммерсантом, и я сразу почувствовала себя еще увереннее.

Ни я, ни он не знали тогда, что эта большая сумма денег во время войны будет постепенно обесцениваться, пока наконец тех денег, на которые семья могла жить целый год, будет едва хватать на один месяц. Филиппо сказал мне еще:

– Мы останемся здесь до прихода англичан, будем есть, пить, не заботясь ни о чем... когда же придут англичане, то привезут с собой вино, оливковое масло, муку, фасоль, настанет опять изобилие, и мы, торговцу:', будем опять торговать в наших магазинах как ни в чем не бывало.

Чтобы поддержать разговор, я ответила ему, что англичане, может быть, совсем ;те придут сюда, а войну выиграют немцы. А он мне на это:

– А нам какое дело? Что немцы, что англичане - все одно, лишь бы кто-нибудь наконец выиграл войну... для нас важно, чтобы можно было делать дела.

Он произнес эти слова громким голосом и с большой уверенностью, но тут его сын, одиноко стоявший на краю мачеры и смотревший на расстилавшуюся перед ним панораму Фонди, обернулся как ужаленный и воскликнул:

– Тебе, может быть, все равно, но что касается меня если войну выиграют немцы, я убью себя.

Он сказал это так серьезно и с таким убеждением, что я удивилась и спросила:

– А что же такого сделали тебе немцы? Он посмотрел на меня косо и сказал:

– Мне лично - ничего... но ответь мне, если кто-нибудь велит тебе: возьми себе в дом эту ядовитую змею и ухаживай за ней, что ты на это скажешь?

Я с удивлением ответила ему:

– Я, конечно, не стала бы держать змею в доме.

– А почему? Ведь эта змея не сделала тебе еще ничего плохого, разве не так?

– Так, но все знают, что ядовитая змея рано или поздно ужалит тебя.

– А разве это не то же самое? Я знаю, что немцы, вернее сказать - нацисты, даже если они мне лично не сделали ничего плохого, не сегодня - завтра начнут кусаться, как змеи.

Но тут Филиппо, слушавший наш разговор со все возрастающим нетерпением, начал кричать:

– За стол, за стол... довольно о немцах, довольно об англичанах... суп уже на столе.

Его сын, может быть приняв меня за простую крестьянку, решил, что не стоит тратить слов попусту, и пошел вместе с другими к столу.

Что это был за пир! Я никогда не забуду его; здесь все было необычно. Необычен был длинный и узкий стол на длинной и узкой мачере; прямо под нами спускалась вниз, в долину Фонди, гигантская лестница мачер, вокруг нас высились горы, над нами - голубое небо с кротким, но еще жарким сентябрьским солнцем. А на столе все, что душе угодно: тарелки с колбасой и ветчиной, овечий сыр, домашние хлебцы, свежие и хрустящие, маринованные огурчики и всякая зелень, крутые яйца и сливочное масло, полные тарелки супа с лапшой и фасолью, которые дочь, жена и мять Филиппо приносили из шалаша, служившего им кухней, и ставили на стол. Было и вино в больших бутылях и даже бутылка коньяку. Глядя на все это, не верилось, что в долине невозможно ничего достать, что одно яйцо стоит восемь лир и что в Риме люди умирают с голоду. Филиппо, потирая руки, ходил вокруг стола, на лице его было написано удовлетворение.

– Будем есть и пить... все равно придут англичане и вернется изобилие,- без умолку повторял он.

Я, право, не знаю, почему он был так уверен, что англичане принесут с собой изобилие. Здесь в горах все были в этом уверены и неустанно повторяли это друг другу. Вероятно, это убеждение поддерживали в них радиопередачи. Мне рассказали, что по радио выступал англичанин, который говорил по-итальянски, как настоящий итальянец, и этот англичанин каждый день сообщал, что с приходом англичан все будут как сыр в масле кататься.

Ну, хватит об этом. Как только суп был разлит по тарелкам, мы сели за стол. Сколько нас было всего? Во-первых, Филиппо с женой, сыном и дочерью; затем Париде с женой Луизой, маленькой женщиной с русыми вьющимися волосами, голубыми глазами и хитрым лицом, а с ними их сынишка Донато; Томмазино был с женой, высокой и худой женщиной с усатым и мрачным лошадиным лицом, и дочерью, у которой было такое же лошадиное лицо, как у матери, только более кроткое, с черными добрыми глазами; было еще четверо или пятеро мужчин, оборванных и небритых, насколько я поняла, это были беженцы из Фонди, не отстававшие ни на шаг от Филиппо - своего признанного вожака. Филиппо пригласил их всех, чтобы отпраздновать годовщину своей свадьбы, но об этом я узнала позже, тогда же мне показалось, что у Филиппо было столько запасов, что он просто не знал, куда их девать, и поэтому каждый день приглашал всех местных жителей к столу.