Сказав все это резко, я поставила чемодан на голову, Розетта сделала то же самое, и мы пошли по дороге к Монте Сан Биаджо. Услыхав, что у меня есть сто тысяч лир, Томмазино вытаращил глаза и замер с апельсином в зубах, но быстро опомнился, выплюнул апельсин и побежал за мной. Чемодан мешал мне повернуть назад гелозу, но я слышала за собой его хриплый, запыхавшийся, умоляющий голос:

– Подожди минутку, остановись, ну что на тебя нашло? Остановись, поговорим с тобой, обсудим.

Пройдя еще несколько шагов, я остановилась, затем, поупрямившись немного, согласилась вернуться и зайти к нему в дом. Томмазино провел нас в пустую белую комнатку в нижнем этаже, вся обстановка которой состояла из одной кровати с матрацем и смятыми простынями Мы все втроем уселись на эту кровать, и Томмазино сказал мне почти любезно:

– Ну что ж, составим список продуктов, которые тебе нужны. Я тебе ничего не обещаю, потому что времена настали трудные, а крестьяне у нас смекалистые. Насчет пен ты должна положиться на меня и не торговаться: это тебе не мирные времена в Риме, помни, что ты в Фонди и что сейчас война. Что же касается домика в горах, то я, право, не знаю, как быть. До бомбежек таких домиков было очень много, но теперь их все сдали Сегодня утром я так или иначе собирался идти к брату, вы пойдете со мной, и я вас там как-нибудь устрою, что-нибудь мы найдем, особенно если ты согласна уплатить вперед. Что же касается продуктов, то мне нужна неделя времени, но если ты устроишься там в горах, мой брат или кто другой из беженцев смогут дать тебе взаймы или продать что-нибудь.

Сказав это убедительным тоном опытного человека, Томмазино вытащил из кармана засаленную и рваную записную книжку, нашел в ней чистый листок, послюнил кончик чернильного карандаша и, приготовившись записывать, спросил:

– Так, скажем! Сколько муки тебе нужно?

Мы составили список: столько-то пшеничной муки, столько-то кукурузной, столько-то оливкового масла, фасоли, овечьего сыра, смальца, колбасы, апельсинов и так далее. Записав все под мою диктовку, он положил книжку в карман, вышел из комнаты и вскоре вернулся с хлебом и колбасой.

– Для начала я вам принес вот это... закусите пока что и подождите меня здесь... примерно через час мы пойдем в горы... но будет хорошо, если ты мне сразу заплатишь за этот хлеб и колбасу, чтобы потом не вышло путаницы.

Я вытащила тысячу лир и дала ему, он посмотрел деньги на свет и отсчитал мне сдачу такими грязными и рваными бумажками, каких я никогда не видела. Такие бумажки бывают обычно в деревнях, где у людей мало денег и они все время обмениваются этими деньгами, никогда не заменяя их новыми, потому что крестьяне не доверяют банкам, а держат деньги у себя дома. Я возвратила ему некоторые из этих бумажек, потому что они были очень уж грязными, Томмазино заменил их другими, заметив при этом:

– Я бы ничего не имел против целого воза таких бумажек, как эти.

Томмазино ушел, предупредив нас, что скоро вернется, а мы поели хлеба и колбасы и молча и спокойно сидели на кровати, потому что теперь знали, что скоро у нас будут и жилище, и продукты. Вдруг, сама не знаю почему, может быть просто думая вслух, я сказала:

– Вот видишь, Розетта, что значит иметь деньги. А она мне:

– Это мадонна помогла нам, мама, я уверена, что она нам всегда поможет.

Я не стала возражать ей, потому что знала, что Розетта очень религиозна и всегда молится утром и вечером, перед тем как лечь спать. Я сама приучила ее к этому, потому что у нас так принято, но теперь я невольно подумала, что если нам помогла мадонна, то ее помощь не совсем обычна: Томмазино убедили помочь нам деньги, а эти деньги я нажила спекуляцией, возможной во время голода и войны. Может быть, мадонна хотела, чтобы были война и голод? Но зачем ей это нужно? Чтобы наказать нас за наши грехи?

Поев хлеба с колбасой, мы улеглись на грязные простыни Томмазино: встали мы на рассвете, и теперь сон дурманил нам голову, как это бывает после того, как выпьешь на голодный желудок вина. Мы спали, когда вернулся Томмазино, и он разбудил нас, гладя по щекам и весело приговаривая:

– Вставайте, пора в путь, вставайте.

Он был доволен, потому что, очевидно, видел в нас источник наживы. Мы поднялись и вышли вслед за ним из дому. На лужайке у моста мы увидели серого ослика, совсем крошечного, из тех, что мы зовем сардинскими, Томмазино навьючил на бедняжку целую гору свертков, а на самом верху привязал наши чемоданы. Мы тронулись в путь; Томмазино вел осла под уздцы, держа в свободной руке палку, одет он был по-городскому - в черной шляпе, черном пиджаке и черных брюках в полоску, но без галстука, а на ногах у него были солдатские башмаки из желтой юфти, очень грязные; мы с Розеттой шли вслед за ним.

Сначала мы следовали по дороге, огибавшей подножие горы, потом свернули на горную тропинку, ответвлявшуюся от дороги, извилистую и каменистую, пыльную и неровную, окаймленную колючим кустарником, начали карабкаться по ней вверх и очень скоро очутились в узкой долине, которая подымалась в форме воронки среди гор и заканчивалась на самом верху перевалом, видневшимся на фоне неба между двух каменистых вершин. Поверьте мне, как только я вступила на эту горную тропинку, покрытую высохшими испражнениями животных, камнями и рытвинами, радость охватила меня. Я сама крестьянка, родилась в горах, до шестнадцати лет постоянно ходила по таким тропинкам, и та, по которой мы теперь поднимались, показалась мне знакомой и родной; я чувствовала, что, хотя и не нашла своих родителей, все же я нашла те места, где протекало мое детство. До сих пор, думала я, мы жили в долине среди обманщиков, воров, грязных людей и изменников, но теперь эта милая моему сердцу крутая, покрытая ослиным навозом тропинка приведет нас в горы, где живут близкие мне люди. Ничего этого я не сказала Томмазино, во-первых, потому, что он со своим еврейским лицом и жаждой наживы тоже не понял бы меня, а во-вторых, он был из равнины. Когда мы проходили мимо живой изгороди, в тени которой росли цикламены, я тихонько сказала Розетте:

– Нарви цикламенов и укрась ими косы, это тебе очень пойдет.

Сказала я это потому, что внезапно вспомнила, как я сама еще девочкой рвала цикламены (мы - чочары - называем их почему-то надоедливыми цветами), делала из них букетик, втыкала его себе в волосы над ухом, и мне казалось, что я становлюсь от этого гораздо красивее Розетта послушалась меня и, когда мы остановились, чтобы перевести дух, нарвала два букета: один для себя, другой для меня - и мы украсили ими свои волосы Томмазино с удивлением посмотрел на нас. но я сказала ему, смеясь: