Я нанесла тонны макияжа на лицо, пытаясь замаскировать следы бессонницы и хронической усталости. Выпила пять чашек кофе и выкурила бог знает сколько сигарет. Потом надела сапоги, новую кожаную куртку, приятную на ощупь, и поехала на метро в Веддинг.

Радиостанция «Свобода». Безликое промышленное здание с серьезной охраной. Я передала секьюрити на воротах свои свежеотпечатанные документы и дождалась окончания проверки. Когда меня впустили внутрь, фрау Орфф — строгая и надменная — встретила меня в приемной.

— Значит, вы все-таки снизошли до визита к нам, — сказала она.

— У меня были некоторые трудности.

— Как это всегда бывает у ваших людей.

Я промолчала, хотя во мне закипела ярость. У ваших людей. Да, я Осей. Да, у нас трудная судьба. Да, наша страна — репрессивная машина. Что ж, можете презирать нас, если вам от этого станет легче в вашем уютном, спокойном мирке. Но в масштабе Вселенной жизнь каждого из нас — мгновение. Кто будет знать о дне сегодняшнем лет через сто? Кто узнает, что у меня отобрали ребенка; что секретарша на радиостанции, вещающей на Восточную Европу, грубо вела себя с какой-то переводчицей; что я корчусь от боли, которая постоянно гложет меня? Наши личные драмы имеют значение только в этот момент, когда мы существуем и играем свои скромные роли, отведенные нам вечностью.

Когда ты погружен в свое горе, то, наверное, не можешь не думать о быстротечности жизни. Разве могу я даже теоретически рассматривать перспективу, когда каждое мгновение жизни без Йоханнеса для меня агония? И как я могла объяснить все это высокомерной фрау Орфф, которая, как любой функционер, упивалась собственной толикой власти? Я ответила ей всего одной репликой: «Благодарю вас за понимание», зная, что это разозлит ее, поскольку она демонстрировала что угодно, только не понимание. Как я ожидала, она поджала губы и сказала, что узнает, свободен ли «герр директор» для встречи со мной.

Она заставила меня ждать целых полчаса, прежде чем впустила в кабинет герра Велманна. Американец. Довольно педантичный, малопривлекательный. Интеллектуал, ставший администратором. Но порядочный и воспитанный. Он, должно быть, почувствовал мое волнение и сразу же попытался успокоить меня. Сказал, что ему известно о моих «личных обстоятельствах», и добавил, что «жить с этим, наверное, невыносимо». И снова меня кольнуло чувство вины, и захотелось крикнуть: «Прекратите быть таким любезным. Вы не знаете, с кем имеете дело».

Потом он раскрыл папку, в которой лежали мое резюме, которое помогла мне составить фрау Людвиг, и еще какие-то бумаги. Он задал много вопросов о моей работе в государственном издательстве и, кажется, искренне заинтересовался, какие англоязычные книги публиковались «там». В какой-то момент он перешел на английский и, похоже, остался доволен тем, что я смогла поддержать разговор, длившийся минут пятнадцать, на его родном языке. Потом он вручил мне одностраничный документ — репортаж, написанный по-английски, о берлинском антикваре, который специализировался на прусских реликвиях, — и попросил перевести его вслух, с листа. Я справилась, хотя мой голос поначалу и дрожал. Но мне удалось взять себя в руки, и я успешно сдала этот устный экзамен.

— Впечатляет, — сказал герр Велманн. — И мне понравилось, что ваш перевод на немецкий не был казенным.

— Спасибо, герр директор.

Затем он передал мне другой документ — уже на двух страницах, что-то связанное с недавней речью президента Рейгана по Ирану, — и попросил выйти к фрау Орфф, чтобы та посадила меня за пишущую машинку.

— Считайте, что этот перевод — сверхсрочный, — сказал он. — Я жду его как можно скорее.

Когда я вышла из кабинета, фрау Орфф тотчас указала мне на стол, где стояла электрическая пишущая машинка. IBM. С круглой головкой, на которой были выбиты все буквы. Я никогда еще не сталкивалась с такой мудреной техникой, поэтому слегка растерялась. Но я знала, что нужно во что бы то ни стало пройти еще один тест, и стала быстро записывать текст, переведя две страницы меньше чем за полчаса. Потом я перечитала свой перевод, внесла карандашом кое-какие правки и перепечатала текст минут за десять. Вытащив из машинки лист бумаги, я поспешила к двери кабинета герра Велманна. Но меня тут же остановила фрау Орфф:

— В кабинет герра директора нельзя входить, пока я не доложу ему.

— Извините, — тихо произнесла я.

Фрау Орфф сняла трубку, нажала кнопку и что-то быстро сказала директору. Потом повернулась ко мне и кивнула, разрешая войти.

— Вы быстро управились, — сказал герр Велманн.

Он взял у меня две страницы переведенного текста, пробежал их глазами и похвалил меня за «легкость слога» и чистоту печати.

Когда я объяснила, что мне пришлось перепечатать черновик, чтобы можно было прочитать текст без исправлений, он улыбнулся и сказал:

— Что ж, мне ничего не остается, кроме как принять вас на работу.

Он сообщил, что моя еженедельная зарплата составит пятьсот дойчемарок — о таких деньгах я и мечтать не могла. За вычетом налогов и страховых взносов я буду получать на руки триста семьдесят пять дойчемарок каждую неделю.

— Вас это устраивает? — спросил он.

— Более чем, — ответила я.

Почти все утро ушло на оформление бумаг, потом меня сфотографировали на пропуск. Со мной побеседовал некий господин Штюдер, который, как я догадалась, был начальником службы безопасности, поскольку он подробно расспрашивал о моих контактах с другими восточными немцами здесь, на Западе. «Я никого не знаю», — честно ответила я.