Уолш слегка нахмурилась, терпеливо, однако недоуменно. Крылья ее трепетали.

– Я знаю, что обидел вас, и жалею об этом. Сумеете ли вы простить? Я хочу услышать все. Хочу понять, как это у вас получается.

Она молча смотрела на меня.

Я спросил:

– Как вы лжете о мире? И как убеждаете себя в собственной правоте? Как можно видеть всю правду, знать всю правду – и по-прежнему притворяться, будто это неважно? В чем секрет? В чем хитрость? В чем колдовство?

Лицо мое уже пылало от жара, но я подался вперед, надеясь, что идущее от нее сияние передаст и мне новое, меняющее все видение.

– Я стараюсь! Поверьте, я стараюсь! – Я отвел глаза, не находя слов, озадаченный ее необъяснимым присутствием. Тут накатила судорога; я не мог больше скрывать, что во мне стягивает кольца огромный змей-демон.

Я сказал:

– Но когда истина, нижний мир, ТВ… хватают вас за руки и стискивают… – Я поднял руку, желая пояснить, но она еще раньше непроизвольно стиснулась в кулак, – Как вы можете отворачиваться? Делать вид, что их нет? По-прежнему дурачить себя, будто вечно стоите над всем этим, тянете за ниточки, вечно правите миром?

Пот заливал глаза, мешал видеть. Я вытер его сжатым кулаком, рассмеялся.

– Когда каждая клетка, каждый долбаный атом вашего тела выжигает на коже: Все, что вы цените, чем дорожите, ради чего живете, – просто пена на поверхности вакуума глубиной десять в тридцать пятой, – как вы продолжаете лгать? Как закрываете глаза?

Я ждал ответа. Утешение, избавление было совсем близко. Я просительно вытянул руки.

Уолш тихо улыбнулась и вышла без единого слова.

Я проснулся рано утром, в поту. У меня снова был жар.

Майкл сидел подле кровати и что-то читал в ноутпаде. Из-под потолка шел рассеянный свет, но слова на экране горели ярче.

Я сказал:

– Сегодня я пытался стать всем, что я презираю. Но не сумел и этого.

Он отложил ноутпад и стал ждать, что я скажу дальше.

– Я погиб. Погиб окончательно.

Майкл взглянул на монитор, покачал головой.

– Вы скоро выкарабкаетесь. Через неделю не сможете даже вспомнить, как себя чувствовали.

– Я не про холеру. У меня было… – Я рассмеялся и чуть не вскрикнул от боли, – У меня было то, что «Мистическое возрождение» назвало бы духовным кризисом. И никого, к кому обратиться за утешением. Ни любимой, ни страны, ни народа. Ни религии, ни идеологии. Ничего.

Майкл сказал тихо:

– Счастливец. Завидую.

Я вытаращил глаза, возмущенный его бессердечием.

Он сказал:

– Некуда спрятать голову. Как страусу на рифовой равнине. Завидую. Вы кое-чему научились.

Я не знал, что ответить. Меня начало знобить, я обливался потом и в то же время замерзал. Все тело болело.

– Беру назад слова про холеру. Пятьдесят на пятьдесят. И то и другое одинаково хреново.

Майкл заложил руки за голову и потянулся, потом удобнее устроился на стуле.

– Вы – журналист. Хотите выслушать историю?

– А срочной медицинской работы у вас нет?

– Я ею и занят.

Живот схватывало снова и снова.

– Ладно, слушаю. Если позволите снимать. О чем история?

– О моем духовном кризисе, конечно.

– Мне следовало догадаться, – Я закрыл глаза и вызвал Очевидца – машинально, в долю секунды, и, только вызвав, застыл от изумления. Я разваливаюсь на куски, а эта машина – такая же часть меня, как кишки и мышцы, – работает безупречно.

Он начал:

– Когда я был маленький, родители водили меня в прекраснейшую церковь мира.

– Эту строчку я уже слышал.

– На сей раз она правдива. В методистскую церковь в Суве. Это было большое белое здание. Снаружи простое, строгое, как амбар. Однако у него был ряд окон из цветного стекла, небесно-голубого, розового, золотого, – компьютерных витражей, изображавших сцены из Писания. Стены до самого потолка украшали цветы сотни различных видов: гибискусы, орхидеи, лилии. На скамьях тесно сидели люди, все в своих лучших, самых ярких одеждах, все пели, все улыбались. Даже проповеди были прекрасны, никакого адского огня, только радость и утешение. Не запугивание грехом и проклятьем, а ласковые призывы к доброте, любви, милосердию.

Я сказал:

– Звучит замечательно. И что случилось? Бог послал парниковый эффект, чтобы положить конец кощунственному счастью?

– Ничего не случилось. Церковь стоит.

– Но ваши дороги разошлись? Почему?

– Я слишком буквально понимал священные книги. Они велят оставить младенческое. Я и оставил.

– Теперь вы ерничаете.

Он помолчал.

– Если вы правда хотите знать путь к бегству… Все началось с притчи. Знаете историю про лепту вдовицы?

– Да.