Махелт захлопала в ладоши и расхохоталась:

– Ах, Гуго, мошенник! Он прекрасен!

Девочка зачерпнула из ларя с зерном пригоршню овса и протянула пони. Пони жадно слопал овес и, прежде чем она успела зачерпнуть еще, воспылал внезапной страстью к ее только что прилаженному вимплу, крепко ухватив его зубами. Вереща и смеясь, Махелт пыталась освободиться. Гуго захихикал, а потом и вовсе расхохотался, наблюдая за упорным «перетягиванием каната». Когда Махелт наконец сумела освободиться, порванный край вимпла был вымазан слюнями и недожеванным овсом. Гуго надрывался от смеха. Прижимая руки к животу, Махелт припала к мужу, слезы струились по ее лицу. Гуго не утерпел и принялся целовать жену снова, пока та не разрумянилась, а когда он наконец встряхнулся, чтобы глотнуть воздуха, то увидел, как в дверь проскальзывает мальчик – подручный конюха, старательно опустив глаза. Гуго осознал, что уже, должно быть, протрубили в рожок на ужин, а они не услышали. Он поспешно отстранился, разгладил котту и помог Махелт поправить вимпл, хотя с беспорядком, устроенным пони, ничего нельзя было поделать.

За их поздним появлением в растрепанном виде наблюдал целый зал ошеломленных домочадцев. Высоко держа голову, Гуго направился к возвышению, как будто ничего не случилось, а Махелт шла рядом с ним с достоинством королевы, хотя он чувствовал, как она дрожит, и не смел взглянуть на жену, опасаясь снова рассмеяться.

Рыцари и доверенные слуги обменивались взглядами и тихими понимающими смешками. Щеки графа слегка покраснели, но он поджал губы и ничего не сказал, когда пара заняла свои места. Ида укоризненно посмотрела на Махелт.

– На твоем платье сзади солома, – горячо прошептала она. – Чем вы занимались?

Махелт покраснела, омывая руки в чаше.

– Гуго привез мне пони из Йоркшира. Мы были в конюшнях.

– Вы не слышали сигнал к ужину?

Махелт покачала головой и рассказала, как пони сжевал ее вимпл, предъявив в доказательство перепачканный, изорванный край ткани. Ида испытала явное облегчение, но все же предупреждающе потрепала Махелт по руке:

– Мы печемся только о твоем благополучии, дорогая, и чести наших семей. Обещание необходимо сдержать во что бы то ни стало.

– Да, матушка, – смиренно ответила Махелт, хотя была обижена.

Почему люди всегда думают о плохом? Почему они не могут оставить ее и Гуго в покое?

Основным блюдом был барашек под острым мятным соусом – редкое лакомство, поскольку ягнят обычно не забивали на мясо. Десяток лишних барашков забили из-за потребности в кожах для изготовления пергамента. Когда все приступили к еде, Гуго и Махелт обменивались улыбками и заговорщицкими взглядами. Он нарезал мясо на их общем подносе – коричневое снаружи, розовое и сочное внутри. Махелт изящно взяла ломтик указательным и большим пальцем, обмакнула в мятный соус и, откусив половину, угостила Гуго оставшейся. Он проделал то же самое. Они пили из одного кубка, прикасаясь к нему губами в одном и том же месте. Махелт прекрасно сознавала, что свекор с неодобрением наблюдает за ней. Возмущение вскипело в ее крови, и девочка нарочно угостила Гуго еще одним лакомым кусочком.

Ужин закончился. Запах жареного барашка еще витал в воздухе, и все испытывали приятную тяжесть в животе. Ида увела Махелт, чтобы та под присмотром занялась шитьем. Граф раздраженно наблюдал за их уходом и сорвал недовольство на Гуго, который остался с ним в зале.

– Я знаю, что ты только что вернулся из Йоркшира и что разлука укрепляет нежные чувства, но тебе следует вести себя осторожнее, – проворчал он.

– Сир?

– Не смотри на меня невинными глазами. Вы с девочкой становитесь слишком близки. Мы дали обещание ее родителям, и сдержать его – дело чести. Никто не посмеет сказать, что Биго не держат слова. Если у тебя есть потребности, удовлетворяй их в другом месте. Ты знаешь, что я имею в виду.

Гуго покраснел.

– Мы не делали ничего недостойного, – сухо произнес он.

Отец поднял брови:

– Вернувшись из конюшен в соломе?

– Это не…

– Более того, я отправился искать тебя перед ужином и заметил на ее кровати отпечатки двух тел, а не одного. Что это говорит о твоем поведении и намерениях?

– Она моя жена. Мы всего лишь целовались. – Голос Гуго окреп от злости. – Надеюсь, мне позволено немного поухаживать за ней?

Граф расстегнул пояс, давящий на набитый живот.

– Ты можешь ухаживать за ней сколько угодно в зале, на верховых прогулках в сопровождении грумов или в присутствии матери и ее служанок, но не в конюшнях и не наедине в ее комнате… в особенности на кровати. И мне бы не хотелось возвращаться к этому разговору, ясно?

– Абсолютно, сир, – ответил Гуго, выпятив подбородок и чувствуя себя ребенком, которого отчитали за кражу пирожков с кухни.

Махелт штопала порванный вимпл в комнате Иды. Сказано ничего не было, но Махелт чувствовала напряженную атмосферу. Хотя ей не сиделось на месте, она всячески старалась навести разрушенные мосты. Когда Гуго вошел в комнату, Махелт продолжила шить, почти не поднимая глаз, хотя щеки ее вспыхнули. Гуго формально поприветствовал мать и ненадолго присел, чтобы тихо переговорить с ней. Ида расслабилась, поцеловала сына и похлопала по щеке. Заключив мир, он подошел к скамейке у окна, где Махелт корпела над работой.

– Мой отец говорит, что мы должны тщательнее следить за своим поведением, – вздохнул Гуго. – Полагаю, он прав.

Махелт вскипела. Почему свекор вмешивается? И ведомо ли старому графу сладостное томление ухаживания и страсти? Вряд ли! Он больше не делит постель с графиней, предпочитая в своей комнате корпеть над хартиями и счетами.

– Вы всегда поступаете, как он скажет? – поддела она.

– Я исполняю свой долг и повинуюсь отцу, – спокойно ответил Гуго. – Разве вы поступаете иначе?