Там было совсем пусто; бармен курил сигарету, которую, завидев меня, погасил.

— А где же фанаты шахмат?

— Сегодня у них праздник. Они будут на пирсе. Ну что ж. Вам ведь «Джека Дэниэлса», не так ли?

— Звучит неплохо.

Он налил мне выпить. Я узнал свой стакан по отпечатку большого пальца. На барной стойке все еще лежал Теннисон, и я взял в руки книгу.

— Хорошая книга?

Рыжий как лисица бармен забрал у меня томик, раскрыл и прочел:

Я прикончил выпивку.

— Ну и? Что это значит?

Он вышел из-за барной стойки и подвел меня к окну.

— Видите? Вон там.

Он указывал в западном направлении, в сторону скал. И когда я посмотрел, на одной из вершин вдруг зажегся костер; он вначале вспыхнул, а потом загорелся и горел медно-зеленым пламенем.

— Они хотят пробудить богов Пучины, — сказал бармен. — Звезды, и планеты, и луна — все сейчас там, где надо. Время пришло. Суша опустится на дно морское, а вода поглотит сушу…

— Ибо мир очистится льдом и водой из пучины, а я буду признательна, если вы впредь будете занимать только выделенную вам в холодильнике полку, — сказал я.

— Простите?

— Это я так. А каков кратчайший путь до этих скал?

— Подняться по Марш-стрит. Повернуть налево у церкви Дагона и до Менуксет-вэй, а там все время прямо. — Он снял пальто, висевшее за дверью, и надел его. — Идемте. Я вас провожу. Не хотелось бы пропустить забаву.

— Вы уверены?

— Все равно сегодня ко мне за выпивкой никто не придет.

Мы вышли, и он запер дверь бара на замок.

На улице было промозгло, а белый снег стлался по земле словно дымка. С улицы невозможно было разглядеть, сидит ли мадам Иезекииль в своем гнездышке над неоновой вывеской, а также ждут ли меня по-прежнему в моем офисе незваные гости.

Низко нагнув головы, мы двинулись в путь навстречу ветру.

Сквозь его шум я слышал, как бармен говорил сам с собой:

— Веялка с гигантскими лопастями зеленый сон, — донеслось до меня.

Тут он замолчал, и дальше мы шли молча, а снег обжигал наши лица.

Всплывет, и на поверхности умрет , продолжил я про себя, но вслух ничего не сказал.

Через двадцать минут мы уже вышли из Иннсмута. И здесь же закончился Менуксет-вэй, превратившись в узкую грязную тропинку, местами покрытую снегом и льдом, на которой мы скользили и подскальзывались, продвигаясь вперед.

Луна еще не взошла, но звезды уже начали появляться. Их было очень много. Они сверкали по всему небу, как алмазная пыль и осколки сафпиров. Только на побережье можно увидеть столько звезд, много больше, чем вам когда-либо доводилось видеть в городе.

На вершине утеса, у костра стояли двое, один — огромный и толстый, другой много меньше. Опередив меня, бармен подошел к ним и встал рядом, лицом ко мне.

— Вот, смотрите, — сказал он, — я привел жертвенного волка.

Теперь в его голосе мне слышалось что-то странно знакомое.

Я ничего не сказал. Зеленые языки пламени освещали их снизу: так всегда бывает у призраков.

— Знаете, зачем я вас сюда привел? — спросил бармен, и я понял, почему его голос показался мне знакомым: это был голос человека, который пытался мне продать алюминиевый сайдинг.

— Чтобы предотвратить конец света?

Он засмеялся.

Вторым оказался толстяк, что спал у меня в кресле.

— Ну, если говорить с точки зрения эсхатологии, — прошептал он голосом таким низким, что стены бы задрожали. Глаза его были закрыты. Он крепко спал.

Третья фигура была вся укутана шелками, и от нее пахло маслом пачулей. Она держала нож и ничего не говорила.

— Этой ночью, — сказал бармен, — луна принадлежит богам Пучины. Этой ночью звезды расположены так же, как это было в древние темные времена. Этой ночью, если мы их призовем, они придут. Если примут нашу жертву. И если услышат наши призывные крики.

В небе, на той стороне залива, взошла луна, огромная, янтарная и тяжелая, и снизу, из океана, до нас донесся хор низких квакающих голосов.

Лунный свет среди льда и снега не столь ярок, как дневной, но и при нем все неплохо видно. А мое зрение становилось острее в лунном свете: я увидел, как мужчины и женщины, похожие на лягушек, погружались и выныривали из холодной воды, словно в медленном танце. Все они были как лягушки, и мужчины и женщины; мне казалось, я увидел там и мою хозяйку, которая раздувалась и квакала вместе с другими.