На пиджаках появились бархатные воротники, а девушки стали сниматься растрепанными; в моду вошли идолы; в Лондоне увлеклись свингом; обложки журнала выходили психоделическими, и хотя в питьевой воде не было кислоты, мы вели себя так, словно она там была.

Я снова увидел Шарлотту в 1969-м, много спустя после того как перестал о ней думать. Мне даже казалось, что я забыл, как она выглядит. Но однажды шеф оставил на моем столе «Пентхаус», где ему особенно понравилась размещенная нами реклама сигарет. Мне было двадцать три, я был восходящей звездой, заведовал художественным отделом, делая вид, будто знаю, что делаю, хотя иногда так оно и было.

Я смутно помню тот номер, мне запомнилась лишь Шарлотта. Растрепанные рыжеватые волосы, вызывающий взгляд и улыбка человека, постигшего все тайны жизни и зажавшего их в прижатых к голой груди руках. Теперь ее звали не Шарлотта, а Мелани или что-то вроде того. В подписи говорилось, что ей девятнадцать.

Я жил с танцовщицей по имени Рейчел, в квартирке в Кемден-тауне. Она была самой красивой, самой восхитительной женщиной, какую я когда-либо знал, моя Рейчел. В тот день я вернулся домой пораньше, с фотографиями Шарлотты в портфеле, заперся в ванной и мастурбировал там до умопомрачения.

Вскоре после этого мы с Рейчел расстались.

Рекламное агентство быстро росло, в шестидесятые все быстро росло, и в 1971-м мне дали задание найти лицо для одежды одной фирмы. Там хотели, чтобы это была девушка, воплощающая собой сексуальность; которая выглядела бы в одежде так, словно собирается ее сорвать, если мужчина не сделает это первым. И я знал, какая девушка идеально для этого подходит.

Я позвонил в «Пентхаус», и там вначале не поняли, о чем я говорю, но в конце концов, хоть и неохотно, дали мне телефоны обоих фотографов, которые ее снимали. В редакции «Пентхауса» не были уверены, когда я о ней рассказал, что в обоих случаях это была та же самая девушка.

Я связался с фотографами, пытаясь найти ее агентство.

Они сказали, что такой модели не существует.

Во всяком случае в том смысле, чтобы ее привлечь. Можно не сомневаться, что оба они знали девушку, которую я имел в виду. Но как сказал один из них, «эта чудачка» сама у них появлялась. Они заплатили ей наличными за сессию и продали фотографии. Нет, ее адреса у них не осталось.

Мне было двадцать шесть и я был дураком. Я сразу сообразил, что происходит: меня водили за нос. Возможно, какое-то другое рекламное агентство заключило с ней контракт и, планируя большую кампанию, заплатило фотографам за неразглашение. Я ругался и кричал в трубку. Я делал неслыханные финансовые предложения.

В ответ меня послали куда подальше.

А в следующем месяце ее фото вновь появились в «Пентхаусе». Никаких психоделических дразнилок, журнал стал более классным, девочки отрастили волосы на лобках, а в глазах появилось плотоядное выражение. Мужчины и женщины заигрывали друг с другом в мягком фокусе, на природе.

Ее звали Белинда, как утверждалось в подписи, и она работала антикваром. Это точно была Шарлотта, хотя теперь ее темные волосы в пышных локонах были собраны на макушке. В подписи указывался возраст: девятнадцать лет.

Я связался со знакомым из «Пентхауса» и взял у него телефон фотографа, Джона Фелбриджа. И позвонил. Как и те двое, он талдычил, что ничего о ней не знает, но я уже усвоил урок. Вместо того чтобы кричать в телефонную трубку, я предложил ему работу на очень выгодных условиях; ему нужно было снять, как маленький мальчик ест мороженое. Длинноволосый Фелбридж, которому было под сорок и на котором были нутриевая шуба и незашнурованные парусиновые туфли, оказался хорошим фотографом. После съемки я пригласил его выпить, и мы поговорили о паршивой погоде, о фотографии, о переходе на десятичную систему [63] , о его предыдущей работе и о Шарлотте.

— Так ты говоришь, видел фотографии в «Пентхаусе»? — спросил Фелбридж.

Я кивнул. Мы оба были уже навеселе.

— Я скажу тебе об этой девочке. Знаешь что? Из-за нее мне хочется забросить этот гламур и заняться чем-то стоящим. Сказала, зовут Белиндой.

— А как ты с ней познакомился?

— Я к тому и веду, разве нет? Я думал, она из агентства, понимаешь? Постучалась, я подумал: господи боже! и пригласил войти. Она призналась, что не из агентства, сказала, что продает… — Он смущенно приподнял бровь. — Ну разве не странно? Забыл, что она продавала. Может, и ничего. Не знаю. Как меня звать скоро позабуду. Я понял, что она какая-то особенная. Попросил позировать, сказал, что все будет кошерно, что я не собираюсь залезать к ней в трусики, только бы согласилась. Щелчок — вспышка! И так пять пленок. А едва мы закончили, она тут же натянула одежку и прямо к двери, вся такая из себя недотрога. Я ей: «А как же твои деньги?» А она: «Пришли по почте», — а сама по лестнице вниз — и на улицу.

— Так у тебя есть ее адрес? — спросил я, стараясь не показать, что взволнован.

— Нет! Твою мать. Я, короче, отложил ее гонорар на случай, если вернется.

В тот миг, разочарованный, я вдруг задался вопросом, настоящий у него акцент кокни [64] или просто дань моде.

— Но вот к чему я веду. Когда фотографии напечатали, я понял, что буду… ну, что до титек и всего остального, то ничего нового я не увидел. Но она настоящая женщина, понимаешь? И я сумел это показать. Нет-нет, теперь я угощаю. Моя очередь. Кровавая Мэри, не так ли? Я хочу сказать, что с нетерпением буду ждать продолжения нашего сотрудничества…