Сняв трубку, она с кем-то поговорила, потом повернулась ко мне:

— Мне очень жаль, сэр, но мистера Дундаса уже несколько дней не было на работе.

— Вы не могли бы дать мне номер его телефона?

— Мне очень жаль, сэр, но по нашим правилам это запрещено. — Говоря все это, она смотрела прямо на меня, чтобы я видел, что ей действительно очень жаль.

— А как ваш сценарий? — спросил я.

— Как же вы узнали?

— Ну…

— Он сейчас у Джоэля Силвера [54] , — сказала она. — Мой приятель Арни, мой соавтор, работает курьером. Он занес сценарий в офис Джоэля, словно тот прислан откуда-то из агентства.

— Удачи! — пожелал я.

— Спасибо, — сказала она, улыбнувшись ежевичными губами.

В справочнике было два Дундаса Пэ, что показалось мне невероятным даже для Америки, не говоря уж о Лос-Анджелесе.

Первый оказался мисс Персефоной Дундас.

Когда, набрав второй номер, я спросил Праведника Дундаса, мужской голос поинтересовался:

— Кто говорит?

Я назвал себя, объяснил, что уезжаю из отеля, а у меня осталась вещь, принадлежащая мистеру Дундасу.

— Слушайте, мистер. Мой дедушка умер. Прошлой ночью.

Шок возвращает жизнь избитым фразам: у меня реально кровь отхлынула от лица и перехватило дыхание.

— Мне очень жаль. Он был мне симпатичен.

— Угу.

— Это, должно быть, случилось совсем неожиданно.

— Он был стар. И все время кашлял. — Кто-то спросил, с кем он говорит, он ответил: ни с кем, а мне сказал: — Спасибо что позвонили.

Я растерялся.

— Вы, возможно, не поняли: у меня остался его альбом.

— Эта фигня со старыми вырезками?

— Да.

Пауза.

— Оставьте у себя. Это уже никому не нужно. Слушайте, мистер, мне надо бежать. — Щелчок, и в трубке тишина.

Когда я засовывал альбом в сумку, на выцветший переплет упала слеза, и только тогда я понял, что плачу.

Во дворе я остановился, прощаясь с Праведником Дундасом и Голливудом.

Три призрачных белых карпа дрейфовали, покачивая плавниками, сквозь свое вечное сегодня.

Я помнил их имена: Бастер, Призрак и Принцесса; но никто на свете уже не смог бы их различить.

У выхода из отеля меня ждала машина. До аэропорта было тридцать минут езды, ровно столько, сколько нужно, чтобы все забыть.

ИНТ. ОФИС ВЕБСТЕРА. ДЕНЬ.

ВЕБСТЕР сидит, читая «Лос-Анджелес таймс». Входит МАКБРАЙД и идут ФЛЭШБЕКИ его рассказа о том, как его СЕСТРА отправилась в Голливуд одиннадцать месяцев назад, делать карьеру и общаться со звездами.

От друзей он услышал, что она «сделалась странной».

Решив, что села на иглу, а то и чего похуже, сам отправился в Голливуд и нашел ее под мостом.

Очень бледная, она кричит ему: «Я заблудилась!» — и плача убегает. ВЫСОКИЙ ЧЕЛОВЕК, ОДЕТЫЙ В ЧЕРНОЕ, хватая за рукав, советует оставить все как есть: «Забудь о ней», — но это невозможно…

(В СЕПИИ

вы видите их обоих подростками, МОЛОДОЙ МАКБРАЙД и СЕСТРА хихикают в подъезде: «Я покажу тебе мой…» — и прижимаются друг к другу все ближе…

КАМЕРА ДВИЖЕТСЯ за летящей бабочкой.

Мы слышим, как они прерывисто дышат и сопят в темноте.

КРУПНЫЙ ПЛАН он кончает ей в руку, она облизывает ладонь: корчит гримаску, улыбается…

НАПЛЫВ ее губы, и зубы, и язык.)

ФЛЭШБЕК

Вебстер говорит, что возьмет на контроль, Лос-Анджелес — город, где сгинет любой, девчонок он пачками пожирает,

бросает на свалку, счета пополняет.

ПЕРЕБИВКА

ФИОЛЕТОВАЯ КИСКА. ИНТ. ПОГРУЖЕНИЕ,

ТРИ ОБНАЖЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ танцуют за доллары

Вебстер заходит и с одной говорит,

сует двадцатку, показывает фотографию,

та стоит так близко, что

мог бы дотронуться (но вышибалы на страже,

напичканные стероидами, они бы руки-то переломали),

и ему кажется, она знает, о ком он спросил.

Вебстер уходит.

ИНТ. КОНДОМИНИМУМ ВЕБСТЕРА. НОЧЬ.

Дома ждет видео.

ЖЕНЩИНА, прекрасная, как жизнь

выстрелом из грудной клетки (груди выставлены напоказ)

дает совет: оставить все как есть,

забыть, — а она придет к нему,