Потом Каррера вернулся в столовую и прикурил погасшую сигару, Ласс, прихватив джезву, скрылся на кухне, поскольку заваривал кофе только собственноручно… Нина, сидя перед старшим из хозяев, восхищалась Орудием среди холодных диких гор, — символом культуры куда более могущественной, чем сказочная индейская цивилизация, процветавшая здесь давным-давно, стертая завоевателями и похороненная под тощими деревенскими полями.

— Интересно, что индейцы говорят об Орудии? — спросила Нина.

— Ничего. Их мало интересует назначение наших строек и машин. Но индейцы радуются, что строительство Орудия принесло им заработок. Так сказать, сугубо практическое отношение к прогрессу…

Горела тусклая настольная лампа о четырех рожках, имитировавшая канделябр. На внушительном носу дона Хуана рельефно выделялись поры, он философствовал, время от времени пуская дым через выпяченную нижнюю губу и внимательно следя за ним. Очевидно, Каррере давно хотелось выговориться.

— Да, прогресс, прогресс, — понятие загадочное и банальное. Пожалуй, самое отрадное в прогрессе то, что он не зависит ни от чьей личной воли. Любые попытки воспрепятствовать естественному, наиболее вероятному статистически ходу событий заранее обречены на провал, — нравится нам это, или нет. Сторонники многодетной семьи могли сколько угодно поощрять людей на обзаведение детьми, — но население благоустроенных стран все-таки уменьшается, вернее — стабилизировалось только за счет возросшего срока жизни… И так во всем. Тот, чья личная воля совпадает с необходимостью, счастлив — он творит прогресс сознательно. В противном случае вы испытываете болезненное крушение всех планов… и все равно будете служить прогрессу, из соображений выгоды или под страхом наказания. Увы! Грабитель, насильник, мошенник своим трудом в тюремных мастерских укрепляет то самое общество, которое он пытался подорвать, следуя личной воле. Таким образом, моя милая, любой наш враг рано или поздно станет полезным… или погибнет под колесами прогресса!

— Мне трудно сообразить сразу, — волнуясь, ответила Нина. Ей казалось, что разговор этот с каким-то подвохом. — Я никогда не видела… врага, но мне кажется, что настоящий враг не может стать полезным. Ни при каких обстоятельствах. Я родилась в России через сорок лет после войны, но то, что я читала и видела в кино… о них… не позволило бы мне простить… таких людей… и сотрудничать с ними! — Все-таки испанский язык, даже отлично изученный, был чужим. От волнения она совсем запуталась, смешалась и умолкла, по-девичьи глядя в пол.

— Хм, вы не очень-то логичны: враг не может стать полезным, или вы не станете с ним сотрудничать, — посмеивался Каррера, внимательно следя за дымом. Учуяв состояние Нины, спохватился: — Ну, ну, я шучу, все правильно. Я вас понимаю. Да, не прощают преступников, садистов, бешеных животных. Да, такие не могут стать полезными, даже если они ушли от возмездия, поскольку своим существованием отравляют нравственный климат, — а этот факт важнее любой материальной выгоды. А что касается честных идейных противников, тем более искреннее желающих работать… скажем, отличных специалистов в своей отрасли… кажется, даже ваша революция не отвергала их услуги?

— Вы прекрасно знаете историю, дон Хуан…

— Это не так, но благодарю. В общем… знаете ли, хватит крови. Земля больше не сможет ее впитывать. Слава богу, недавно мы похоронили свои бомбы, и сняли броню с танков, и демонтировали боевые лазеры. Давайте же расстанемся с привычкой пускать все это в ход. Похороним желание продолжать все эти тысячелетние вендетты. Никуда не денешься: нам работать всем вместе, шести миллиардам человек, — сознательно или вынужденно для единой цели! Каким бы ни было наше прошлое…

Явился Ласс, держа на отлете дымящуюся джезву, и Каррера сразу умолк. В молчании пригубили кофе. Нина отказалась допить чашку, сославшись на боязнь бессонницы. Тогда встал сразу помрачневший Игнасио и, ни на кого не глядя, заявил:

— Ваша правда. С разрешения сеньориты, я первым пойду спать. Следующий выстрел меньше, чем через шесть часов, и подготовка к нему сложная, — мы посылаем увеличенный заряд, пакет труб большого диаметра…

Нина вскочила. Раскрасневшийся Ласс поклонился, тяжело дыша, и ушел в боковую дверь. Она беспомощно обернулась и посмотрела в смеющиеся глаза Карреры.

— Нет, мы его ничем не обидели, — предупреждая вопрос, заговорил дон Хуан. — Просто он — бобыль, одинокий, угрюмый человек. Со странностями. Лет через тридцать вы поймете его лучше. — И спросил, сразу сменив тон: — Желаете побыть здесь или прикажете проводить вас в спальню?

— Мне, право, неудобно… — начала Нина традиционную фразу, но старый гранд уже стоял рядом, чуть склонясь и отставив локоть. Пришлось взять его под руку.

В импровизированную спальню, устроенную к приезду Нины в библиотеке, Каррера не вошел. Только приложился к руке и сказал уходя:

— Если что-нибудь понадобится, здесь звонок: Панчита привыкла вставать по ночам. Надеюсь, что вы немного почитаете и уснете спокойным сном.

Не зная почему, Нина решила, что спальни Карреры и Ласса должны быть похожими на эту комнату: такая же в них казенная, нежилая чистота, армейский порядок, аккуратно заправленные складные кровати. Только по стенам, разумеется, не идут до потолка стеллажи с книгами, где снизу доверху укреплены в алфавитном порядке картонки с буквами, а под каждым корешком наклеен номер. Очевидно, хозяевам Орудия не до уюта, — но почему? По причине большой занятости или из каких-то непонятных Нине соображений?