Я же думал, на руках будут носить. Ну ладно, свой брат художник, они, конечно, ручки за спину попрячут, да еще ножкой толкнут, чтоб упал поглубже. Но этот! Он же мне когда-то, да еще студентом я был, нихрена не умел. Он сам мне говорил, с этого курса, Петруша, одна на тебя надежда. Не подведи. А когда я что-то сумел, наконец, я, значит, оказался — слабак? Да еще ладно мне бы сказал. А то — Генчику. И остальным.

Петр покрутил пустой стакан, размышляя. В зале, в дальнем ящике хранилась у него заначка — пара-тройка пузырьков медицинского спирта. Если до утра тут куковать, то можно и напиться в хлам, все лучше, чем возвращаться домой, толкаться среди пьяных шумных гостей. Слушать издевочки и насмешки. А как же она? Будет сидеть рядом, смотреть, как он жрет спирт, разводя его водичкой из-под крана?

Помня о презрительном «слабак», минуту поколебался. Встал, проведя по темноволосой голове рукой — еле касаясь, боясь — тронет крепче, увидит пустой диван. И обнаженную девочку на смятых нарисованных простынях.

— Ты… прости. Я сейчас.

Спирт булькал, выливаясь, и был похож на мертвую дистиллированную воду. Только запах от него шел — еще мертвее, чем от аптечной воды. Петр опрокинул в рот стакан и прижал манжету к глазам, промакивая выступившие слезы.

— А-а-аххх… Все. Капец.

Язык у него заплетался. Укладываясь на скрипнувший диван, терпеливо подавшийся под тяжелым телом, как подавался часто, под телами других, и часто было их двое — мужское и женское, прекрасное, за то и взятое сюда, в мастерскую художника, смущенно кривясь, подумал о такой же заслуженной тахте в старой мастерской, откуда переехал, стараниями кореша Вади. Тахта подавалась под ним и его натурщицами. Множество раз за полтора десятка лет. И всякий раз он кричал в ответ на обвинения Натальи «да что ты понимаешь, а… я — художник, мне это надо, иначе я никто, мертвый, тьфу, пустое место!»

— А главное с-сделал, видишь, без всякой тахты… да…

Устраивая лохматую голову на Ингиных коленях, смотрел снизу на смуглую шею, подбородок. Вот наклонилась, приближая глаза, слушая внимательно его смешок.

— Соврал. Снова сов-рал тебе, девочка-правда. Был секс. Ты и не поняла, что он был. Все это, что я с тобой делал, даже и не входя, это был — секс. Такое мучение, и такое… такая… сла-а-адость такая. А думать каково было о тебе? Прости. Знаю, простишь. Но…

Вытянул руку, касаясь скулы. Тронул уголок губ. Девочка смешно сморщилась и засмеялась, пальцем растирая щекочущее прикосновение.

— Цыпленок. Ну… как есть цып… И не поняла даже, главного. Когда уже совсем, когда пришел твой этот Сапог, почти пришел. Между нами случилось. Такое вот. Чего раньше никогда.

Помолчал и вдруг сказал совсем трезвым голосом:

— Этого я не понял. И до сих не пойму никак. Что выросло, а? Между нами, голыми, когда мы с тобой навстречу летели, что это было, Инга? Если бы ты видела это! Или — видела? Молчишь. Правильно… ты же — картина.

Голос его слабел и глаза закрывались. Укладываясь головой на ее колени, положил руку под щеку, вздыхая, как то делала Лилька, засыпая на его коленях в машине. Наташка за рулем, оглядывается, улыбаясь. А Лилька чмокает, спит, и профиль у нее… полосатый от фонарей, которые мимо.

На мгновение открыл глаза, пытаясь повернуться, но сил уже не было.

— Погоди. Это что щас? Ты опять, что ли? Ты… черт, это ты делаешь, да?

Неясный свет за передним стеклом, женская головка на шее-стебле, и на переднем плане спящая на мужских коленях детская голова в светлых кудряшках, и в них запутался фантик.

«Если сумею…» проплыли в голове сонные слова. Если сумею…

Настоящая Инга не услышала слов, которые говорил ей Петр в новогоднюю ночь. Когда он ехал в машине, поднывая от нетерпения, она и Вива тоже ехали, удивляясь и разглядывая темные обочины через бликующие стекла старого москвича. Сонный, как всегда, Рафик со вкусом зевал, откидывая гордый профиль и разевая рот во всю ширь (тогда москвич вилял по пустой дороге, но сразу выравнивался), а Саныч рядом сидел прямо, с такими же гордо расправленными плечами.

— Саша, — сказала Вива, смеясь и заваливаясь на Ингу в крутом повороте ползущей вверх дороги, — ты полон сюрпризов!

— Это вроде подарок, — повернувшись, объяснил Саныч, — думал, понравится. Тебе ж. Погоди, доедем.

— Мне уже нравится, — заверила женщина, и мужские плечи еще расправились.

Встали на самом верху, на небольшой смотровой площадке, там гулял ветер, теплый, и от этого слегка тревожный. Облапал людей, что вылезли из машины, запахивая второпях накинутые пальто и куртки. И притих, давая им оглядеться.

Внизу лежала черная каша лесов, сдобренная горсточками огней. У самого моря огни расползались, отмечая береговую линию, там прерывались местами, не одолев кинутые в воду мысы и оконечности гор.

Вива обхватила Ингины плечи рукой и вместе они подошли к самому краю площадки. Тут парапет был выломан, вниз тускло белели горбатые камни.

— Место для полетать, — задумчиво сказала Вива.

Инга фыркнула, глядя вниз:

— Кто-то уже…

— Да просто побаловались, силу показывали, вон смотри, перила валяются в кустах.