— Только поэтому.

— А…

Инга будто проснулась, понимая — секретный разговор, наполовину игра, что ее увлекла, закончен. И вокруг все перестало быть сказочным, наверное, это потому что она ужасно соскучилась по Петру, и все тянет время, чтоб оно было занято, хоть чем. Вот, Горчиком. Который сказал Рому и пацанам, что она его баба, ну ладно, девушка, только чтоб не трогали. А не потому что…

— Фу. Жарко тут совсем. Пойдем, да?

Она поднялась, одергивая рубашку. Горчик тоже встал. Прошел к окну, закрыл и задернул штору.

— Свет не включай, — скучно сказала Инга, — так выйдем, я уже вот, у двери.

Она еще ждала, вдруг скажет что, и тут же на себя злилась. И, конечно, была права, что злилась, сравнила тоже, нестерпимо прекрасного Петра, с его широкими плечами, белозубого, интересного, с пацаном, худым и узкоплечим, да еще почти уголовником. Это еще Вива не знает, что они вдруг внезапно каждый день разговаривают и даже прятались в тайном месте с диваном. И хорошо, что не знает, спрашивать не будет подробности. А пугать Ингу Серегой Горчиком и не надо, сама знает — совсем безнадежный пацан. Может быть, потому с ним так легко, что никаких на будущее надежд.

Когда Инга кивнула и ушла в свою калитку, Горчик сунул руки в карманы и вдруг понял, мысленно стукнув себя по дурному лбу. Тогда. Надо ей сказать, что правда, она относилась к маю, и к разговору, одно слово только добавил бы — да, поэтому я Рому так сказал… тогда — поэтому.

Да-а-а, Горчик, ну ты птица-говорун, обругал себя, и ушел, не глядя по сторонам, вниз, на набережную. Найти Сапога и Мишку, узнать, что они там. И может напиться. Все время быстрее пройдет.

— А Михалыч, он тогда механиком ходил. Ну, ты знаешь, Михалыча, потом был конной школы директор, в Судаке. Так они раз выловили рыбину, большую. Типа какой-то тунец. И так было им тошно со скуки, пять месяцев уже болтались в морях, что взяли и наклеили тунцу этому плавники. От летучки отрезали. Да покрасили еще. И хвост.

Саныч покрутил в чашке ложечкой, осторожно положил ее на блюдце. Рассмотрел вазочку, чтоб не шерудить в ней пальцем, зацепив, вытащил посыпанную сахаром звездочку — почему-то звездочки нравились ему больше всего. Откусил лучик.

— Фотографий наделали, и самую рыбу выкинули. А картинки привезли, вот, говорят, значит, смотри, Костя, чего выловили было. Костя как увидел, за голову хватается, в крик, вы чего чучелу не сделали или там, в формалин ее? Как же мне теперь описать, то ж неизвестное науке существо! Три дня убивался. Все справочники перерыл. Пока уже Михалыч не пожалел бедную его ученую голову. Рассказал.

— Выжил?

— А? — Саныч с готовностью подставил чашку под носик блестящего чайника, одобрительно глядя на рубиновую струю, исходящую паром.

— Механик ваш, выжил после признания?

— Да что ему. Он всю жизнь такой, чисто пацан, тока б шутки шутить. Царство небесное.

— Не выжил, значит, — Вива налила себе красного чая каркадэ и поморщившись, взялась за виски.

— То давно было. А помер он вот, той зимой, я на похороны ездил. Что, снова голова болит, Валера-янна?

— Какая я вам Валера, Саныч! — Вива махнула рукой, — это отца моего имя. А я Виктория.

— Да я знаю, чего там. А вот скажи, мое-то имя помнишь хоть? — Саныч ощерил крупные прокуренные зубы с блестящей коронкой на клыке.

— Помню, не старуха, — с достоинством ответила Вива, — тем более, у тебя, у вас, оно точно такое, как отчество.

— Да, — Саныч откусил еще один лучик, и засмеялся, — а Маша еще хотела Витьку нашего, тоже назвать Александром. Не, ну вот как? Саныч Саныч сын Саныча? Хорошо я отговорил, топнул прям. Эх, знал бы, что недолго нам вместе, не топал бы. Зато Витька вон в МГУ учится, молодец.

Вива посмотрела на густые сильно битые сединой волосы, и крупный, как у индейца нос. Бедный Саныч. Как похоронил свою Машу, так и жил с сыном один. А теперь раз в год собирает сумку, с вяленой рыбой, с медом горным, салом, да сушеными ягодами и везет в Москву, подкормить своего Витьку. Вот прибился, тяжело ему, одному в доме. Ну, пусть, чего уж. И ей полегче, Инга только ночевать и прибегает. Послезавтра едет ее художник, даже похудела девочка от своей любви и переживаний. Скорее бы уже уехал.

— Да. С дитями тяжело. Я понимаю. Маленькие детки — мелкие бедки, большие детки — большие бедки, Валера-янна. Твоя вот выросла. А кажись, вчера тока Зойку на рыбалку брал. Это сколько? Двадцать уже лет тому, что ли? Двадцать пять. Или тридцать? Да…

От звездочки в большой руке Саныча осталась одна серединка и он, покрутив, положил ее на стол.

— Так я что хочу сказать. Уедет этот ее хахаль, и хорошо. Ты и сама знаешь. А от Сереги Горчичникова ее держи подальше. Не будет там толку, вот точно — не будет.