Дребезжа сумкой по неровному полу, Инга отрывисто огрызнулась на подругу:

— Я тебя убью, выйдем, и убью, паразитка чертова.

Наталья шла впереди, смеялась, откидывая голову с красиво летящими короткими волосами.

— А он такой, а, а, как это, я, да, ой Виолочка-девочка, да что вы такое! — трещала Виолка, поспешая рядом и глядя в спину Натальи, — козел, ну козел, а еще художник, тьфу на него, Михайлова. Не достоин. А это кто? Это с тобой пришла, да?

— Это жена козла, — оглянувшись, представилась Наталья, — ну, куда, на вокзал, что ли? Я подброшу.

Петр топтался в дверях, разводя руками и непонимающе глядя, как свет размывает три силуэта.

— Девочки. Я что-то… кажется, я. Бля. Девочки.

Через сутки Инга была дома. Сидела в кухне, теплая и уставшая, счастливая от Вивиной любви и нажаренной Санычем свежей рыбы. Держала в ладонях кружку с травяным чаем. Хотела кофе, но Вива встревоженно запретила, потому что не помнила, а можно ли девочкам в таком положении кофе, вот завтра узнаю, и будешь пить, или не пить, детка.

И наконец, в сто двадцать пятый раз поцеловав темную макушку, села напротив, складывая руки на столе.

— Ба, — на всякий случай сказала сонная Инга, — ты перестань.

— Да я не начинала еще. Ты наелась? Не совсем еще спишь? Или утром все рассказать?

— Нет. Вы давайте сейчас говорите. А завтра я буду рассказывать, там полно всего.

— И про Виолочку, да? Ты чего смеешься?

Инга махнула рукой. И потребовала:

— Ну? Обещали секрет же. Давайте.

Саныч в углу кашлянул и замолк, предоставляя Виве право на говорение.

На стене мерно тикали часы. Рядом висели смешные пучки травы, Инга приносила их с горных полян, чтоб зимой пахли тонко и нежно. Штора в мелкий цветочек закрывала окно, а за ним тихо спала веранда, под сенью кружевной альбиции.

Мы там жарили картошку, думала Инга, и ели. Пили компот. Я поеду, к нему. Надо найти Мишку, пусть скажет, как там и что надо сделать. Если нельзя, пусть передаст от меня письмо. Я подожду, если нельзя сейчас, и поеду потом.

И ласковая дремота вдруг улетела, потому что Вива сказала это же имя.

— Миша ваш, Перченко, он заходил, когда тебя не было.

— Что? — Инга поставила чашку на стол.

— Детка, он попросил, чтоб ты ни в коем случае не совалась. Его слова. Сережа ему передал, сказал, что… ты извини детка, Инга, что он не хочет. И не надо чтоб ты приходила, и писала, он не будет отвечать. Поняла? А еще Миша сказал, он тоже написал свидетельские, и когда будет суд, его вызовут. Тебе тоже придет повестка…

— Да…

— Но чтоб ты не ехала. Ты поняла?

Чай в кружке был темным и очень хорошо пах. Будто там, в обведенном фарфором маленьком озере жили все травы, их травы.

— Да…

Инга думала о том, что решение, которое она приняла, правильное. Но если придет повестка. И ее вызовут. И надо будет вставать, вслух говорить то, что она написала…

Вива проводила глазами быструю фигуру и расстроенно уставилась на Саныча.

— Бедная девочка. Говорить ей все? Или, может, завтра?

— Говори, — велел Саныч, приглаживая волосы, — а говори, увидишь, оно будет лучше.

Часы тикали. Вива ковыряла край скатерти, нервно слушая журчание воды и шаги в коридоре. Наконец, Инга вернулась, с мокрым лицом и красными глазами. Села и осторожно взялась за кружку дрожащими пальцами.

— Так что… — продолжила Вива.

Инга затравленно посмотрела на бабушку:

— Еще не все, что ли?

— Мы продаем дом, — обыденным голосом договорила та, — и Саныч продает тоже. Ему работу предложили очень замечательную, в Керчи. В том самом училище, откуда сбежал твой ненаглядный Сережик. И пока ты ездила по своим столицам и художникам…

— Ба! Ты же сама! подожди. Как это продаем?

Она оглядела торжественных взрослых. Саныч кивнул и вдруг улыбнулся, сверкнув коронкой. Выпятил грудь, кладя на колени тяжелые руки.

— Саныч присмотрел недостроенный дом. Большой. Мы его покупаем и начинаем новую жизнь. Потому что там ему обещали нормально платить, раз. А еще нужно где-то нормально растить ребенка, а у нас тут не развернуться. Два. Ну и еще извини, конечно, пусть все эти повестки сюда и идут. А мы там будем.

Вива задрала подбородок и резко поправила волосы, втыкая покрепче деревянные шпильки.

У Инги закружилась голова. Мир тронулся с места, взлетел и разорвался, будто тысячи бабочек заметушились, щекоча нос и губы, кидаясь в глаза. И совершенно было непонятно, это — как. Хорошо или плохо. И чего же тут больше. Даже перечислить, загибая пальцы, она не могла. То кидалась в лицо бабочка мысль о том, что — не хочет, запретил, и не напишешь, не ответит ведь… То невероятное облегчение от слов Мишки, что он поедет, он встанет и скажет. А ей — не надо. И вдруг она посмотрела на Саныча и перевела взгляд на яркое лицо Вивы. Эти двое. Они счастливы. Как хорошо… а еще Керчь. Их с Сережей город. И полынь. Море под мягкими рыжими обрывами. Ветер с пролива.